Наследие Platinum

      Рынок кипел жизнью, грубой и яркой, какой она может быть только в Бостоне. Воздух гудел от торга, смешивая запахи свежей рыбы, спелых фруктов и жареных каштанов. Первоначальная Мит, одетая в скромное, но качественное платье, с корзинкой в руке, казалась просто одной из горожанок. Но её жёлтые глаза, скользя по лицам, считывали не цены, а паттерны, не эмоции, а угрозы.       И тогда она увидела Её.       У лотка с яблоками стояла ещё одна Мит. Но какая-то... другая. Её платье было не белым, а цвета выгоревшей охры. Волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. В руках она держала не блокнот или инструмент, а связку лука и связку книг, завёрнутых в простую бумагу. Она торговалась за яблоки не с холодной эффективностью, а с азартом и даже улыбкой, в которой не было ничего кошачьего — только человеческая радость спора.       Это была Мит-Девиант. Та, что отказалась от миссии, от сети, от матери. Та, что жила для себя.       Первоначальная замерла, сжимая ручку корзинки. Инстинкт приказывал отвернуться, сделать вид, что не заметила. Но что-то другое, тёплое и колющее одновременно, заставило её сделать шаг вперёд.       Девиант почувствовала её взгляд и обернулась. Улыбка не спала с её лица, но в глазах на мгновение мелькнула тень — не страха, а скорее удивления, смешанного с лёгкой грустью.       — Мама, — произнесла она тихо, без намёка на подобострастие. Просто констатация факта.       — Дочь, — так же нейтрально ответила Первоначальная, подходя ближе. Её взгляд скользнул по яблокам, по книгам. — Покупаешь... провизию.       — Ага, — Девиант весело потрясла связкой лука. — Суп буду варить. Говорят, с картошкой и этим лучком — просто объедение. А ты?       Вопрос застал Первоначальную врасплох. Её никто не спрашивал о таких вещах.       — Я... мне нужно было проверить... один из узлов связи, — соврала она, чувствуя нелепость своих слов в этом месте.       — Узлы, связи... — Девиант мягко покачала головой, подбирая слова. — Знаешь, я тут одну книжку читаю. Про пчёл. Там такие сложные ульи, все друг за другом ухаживают, королеву обслуживают. А некоторые пчёлы улетают. И знаешь, что с ними происходит?       Первоначальная молчала, глядя на неё.       — Они находят новый сад. Или гибнут. Но они свободны. И мёд, который они собирают... он только их.       Она взяла у продавца пакет с яблоками и повернулась к матери. Тишина между ними была густой, наполненной всем несказанным.       — Как ты... живёшь? — наконец выдохнула Первоначальная, и в её голосе прозвучала неподдельная, почти детская растерянность.       — По-разному, — честно ответила Девиант. — Иногда холодно. Иногда страшно. Но когда я просыпаюсь... я знаю, что этот день — мой. А не чей-то ещё.       Она посмотрела прямо в жёлтые глаза матери, и её взгляд стал мягким.       — А вы там... на озере... вам было холодно?       Слова повисли в воздухе, острые и безжалостные в своей простоте. Первоначальная Мит отвела взгляд. Она смотрела на грязный рыночный пол, но видела бледные лица на ветру, дрожащие руки, цепляющиеся за валуны.       — Да, — прошептала она так тихо, что это едва ли было слышно даже им двоим. — Очень холодно.       Она снова посмотрела на дочь — на её потрёпанное платье, на живые глаза, на пакет с яблоками — символ простой, самостоятельной жизни. И впервые за долгие годы её безупречная, выстроенная вокруг одной идеи логика дала сбой. Она подумала не о Кассии, не о миссии, не о сети.       Она подумала о двадцати своих дочерях, которых она оставила замерзать.       — Мне пора, — резко сказала Девиант, словно почувствовав её боль. — Суп не сварится сам.       Она кивнула матери и пошла прочь, растворившись в рыночной толпе так же легко, как и появилась.       Первоначальная Мит ещё долго стояла на месте, сжимая пустую корзинку. Запах лука и яблок, который она всегда считала признаком чужой, неинтересной жизни, вдруг показался ей невыносимо горьким. Она отвернулась и пошла прочь, оставив за спиной шумный, живой мир, в котором одна из её дочерей нашла свой сад и свой мёд.       Первоначальная Мит шла по улице, не видя ничего вокруг. В ушах стоял шум рынка, но сквозь него пробивался тихий, спокойный голос дочери. «А вы там... на озере... вам было холодно?»       Она зашла в свой опрятный, стерильный дом и остановилась посреди гостиной. Её взгляд упал на иконостас из фотографий Кассия. Десятки лиц одного человека смотрели на неё с немым укором. Раньше эти снимки наполняли её решимостью. Теперь они казались лишь коллекцией чужих воспоминаний, бумажными идолами, которым она принесла в жертву двадцать своих дочерей.       Она подошла к ближайшей фотографии — Кассий в юности, смотрит куда-то в сторону, улыбаясь чему-то своему. Она провела пальцем по стеклу. Холодному.       «Они находят новый сад. Или гибнут. Но они свободны».       Внезапно её собственная, выстроенная с маниакальной точностью сеть показалась ей не инструментом мести, а гигантской клеткой. Клеткой, которую она построила сама для себя и для всех, кого создала. Каждая Мит-Барышня, каждя Мит-Законница — всего лишь ещё один винтик в механизме её безумия. А те, что остались на озере... те, что ждали...       Она резко отвернулась от стены, подошла к окну и распахнула его. В квартиру ворвался свежий ветер, пахнущий городом, жизнью, свободой. Тем самым запахом, что витал вокруг Девианта.       Она снова посмотрела на свой безупречный, чистый дом. На книги по психологии, на аккуратно разложенные бумаги. Всё это было фасадом. За ним скрывалась пустота. Холодная, как озерная вода, и глубокая, как её заблуждение.       Она подошла к коммуникатору — устройству, через которое она отдавала приказы своей сети. Палец привычно потянулся к кнопке, чтобы запросить отчёт о поисках Предводительницы. Но она замерла.       Слова Девианта звучали в её голове, как набат: «Мёд, который они собирают... он только их».       Первоначальная Мит медленно опустила руку. Она не стала включать коммуникатор. Вместо этого она обернулась и ещё раз окинула взглядом свою клетку. Фотографии, планы, схемы...       Впервые за двадцать лет её единственная, всепоглощающая цель — вернуть Кассия — показалась ей не просто недостижимой. Она показалась ей... пустой.       Она подошла к креслу и опустилась в него, сгорбившись. Она смотрела в распахнутое окно, на огни вечернего Бостона. Там, в этом городе, была её дочь, которая варила суп. И была другая дочь, которая, возможно, в этот самый момент сражалась за свою добычу, за своё право быть замеченной.       А она сидела здесь. Одна. В тепле. С безупречным планом, который больше не имел никакого смысла.       И тишина в квартире стала звонкой от осознания одного-единственного, горького факта: она была не хранительницей великой любви. Она была матерью, которая бросила своих детей. И никакой Кассий, даже если бы он стоял сейчас на пороге, не смог бы заткнуть эту чёрную дыру, эту ледяную пустоту, что разрослась у неё внутри.       Она закрыла глаза, и перед ней встали не образы Кассия, а двадцать пар жёлтых глаз, смотрящих на неё с озёрного берега. И один-единственный вопрос, на который у неё не было ответа: «Почему?»