Наследие Platinum

      Голос Бонни не просто прозвучал — он материализовался, вытягиваясь из вихря памяти, как ядовитый цветок из грязи. И вот она стоит. Не призрак из теней, а женщина. Та самая, какой её запомнила Мания: высокая, с водопадом рыжих кудрей, падающих на черное бархатное платье. На её лице — тёплая, широкая улыбка наставницы, та самая, что когда-то обещала понимание и свободу.       — Мания, милая, — повторила она, делая шаг вперёд. Её взгляд скользнул по Мит с лёгким, почти незаметным презрением, будто по назойливому насекомому. — Не слушай эту озёрную недотёпу. Она ничего не понимает в истинной жертве. Она знает только как брать, цепляться и тонуть. А мы с тобой… мы умеем отдавать. Ради любви. Помнишь?       Мит инстинктивно встала между Бонни и Манией, но её защита была призрачной — здесь она была почти так же уязвима, как и та, кого защищала.       —Она помнит, как ты чуть не вырезала душу из того, кого она любила! — прошипела Мит.       Бонни лишь мягко вздохнула, качая головой.       —О, какая вульгарная формулировка. Я хотела одолжить. Взять на время свет одной души, чтобы исцелить другую. Чтобы спасти Уотана. Разве это преступление? Разве любовь не оправдывает временную жертву? — Она снова посмотрела на Манию, и её глаза стали глубокими, полными мнимого сострадания. — Но ты помешала. Из ревности. Из той же слепой, всепоглощающей любви, что двигала мной. И что же? Мы обе проиграли. Я умерла. Уотан умер. Твой Кассий… тоже умер. Все наши жертвы оказались напрасны. Здесь. — Она сделала паузу, дав словам впитаться, как яду. — Но не там.       Она протянула руку в сторону чёрной воды, и отражение Кассия в ней прояснилось, стало спокойным, улыбающимся.       —За гранью, Мания, правила иные. Там нет болезней. Нет разлук. Там Уотан ждёт меня. А твой Кассий… он ждёт тебя. Он один. Он тоскует. Он не понимает, почему ты не идёшь. — Голос Бонни снизился до интимного, доверительного шёпота. — Всё, что нужно — это сделать шаг. Перестать цепляться за эту боль, за этот холодный, пустой мир. Присоединиться к нему. Навсегда. Это не смерть, милая. Это — воссоединение. Единственная настоящая победа над разлукой. Гарантированная.       Слова Бонни висели в воздухе, сладкие и удушающие. Они били прямо в самое сердце отчаяния Мании, предлагая не иллюзию, а страшную, логичную альтернативу. Мания замерла, её взгляд метался между светящимся отражением в воде и пустотой вокруг. Это было то, чего она хотела всем своим израненным существом. Гарантия. Конец тоски.       — Нет! — Голос Мит прозвучал не как крик, а как надтреснутый, но яростный щелчок. — Даже если это правда! Ты предлагаешь ей сдаться! Ты предлагаешь ей убить себя, потому что сама не смогла удержаться здесь! Ты мёртвая, Бонни! И мёртвым место с мёртвыми! Она — живая!       — Живая? — Бонни изящно брови. — Взгляни на неё, создание из тины. Разве это жизнь? Это — отсроченная агония. Она уже умерла вместе с ним. Я лишь предлагаю… оформить всё должным образом. Избавить её от страданий.       Мит повернулась к Мании, отчаянно пытаясь найти слова, которые могли бы конкурировать с этой сладкой тьмой.       —Послушай меня. Меня, которая десять лет жила на дне, питаясь одной только надеждой на возвращение прошлого. Это — ад. Это бесконечный голод, который никогда не утолится. Если ты уйдёшь к нему сейчас — ты подтвердишь, что вся твоя жизнь с ним, вся борьба, вся… вся эта уродливая, страшная любовь — была лишь подготовкой к самоубийству. Ты сведёшь её к нулю. А что тогда останется? От чего он там, в твоём воображении, должен был в тебя влюбиться? От пустоты, которая сбежала?       Мания закрыла глаза. Её тело сотрясала мелкая дрожь. Давление было невыносимым. С одной стороны — холодная, манящая бездна покоя и гарантированного воссоединения. С другой — раскалённая, мучительная пустыня жизни с чувством вины, пустотой и призраком сына, которому она должна дать то, чего сама уже не чувствует.       — Я… я не знаю, как жить с этой дырой внутри, — выдохнула она, и это был крик её души.       —Тебя и не просят знать, — тут же парировала Мит, хватая её за взгляд. — Тебя просят попробовать. День за днём. Минута за минутой. Да, это будет больно. Да, это будет похоже на предательство его памяти. Но это — единственный способ сделать так, чтобы его смерть не стала… тотальной. Чтобы от него что-то осталось здесь, в живом мире. В твоём сыне. В твоей собственной, изуродованной, но всё ещё дышащей душе.       — А он будет ждать, — мягко, но неумолимо напомнила Бонни. — В одиночестве. Пока ты будешь мучить себя здесь из чувства долга, которого он от тебя никогда не требовал.       Мания стояла на краю. Чёрная вода лизала её ступни. Светящееся отражение манило. Голос Мит, хриплый и отчаянный, звал обратно, в холодный, болезненный мир. Она была расщеплена надвое. Её воля, и без того истощённая, трещала по швам.       Внезапно, в самой гуще вихря воспоминаний, мелькнуло новое лицо. Не Кассия. Не Бонни. Уильяма. Её сына. Не идеализированное, а настоящее — испуганное, решительное, мчащееся сквозь ночь с хрупкой надеждой в руках.       Этот образ пронзил кошмар, как луч слабого, далёкого, но реального света.       Её губы дрогнули. Глаза, полные муки, открылись. Она пока не сделала выбор. Но она впервые увидела его — не как два пути, а как бездну, над которой она балансирует. И этого, в данный миг, было достаточно, чтобы не упасть сразу.       Мит, видя, как образ Уильяма на секунду заставил Манию дрогнуть, делает последнюю, отчаянную попытку:       — Мания, не слушай её! Она предлагает не жизнь и не любовь! Она предлагает небытие! Она сама сбежала в смерть, когда её план провалился, и теперь хочет утащить тебя за собой! Она…       Мит не успевает закончить. Бонни, всё ещё с той же мягкой, почти жалостливой улыбкой, сделала шаг вперёд и пропела:       — Будь снова моей подругой~       Голос из прошлого, её собственный, прозвучал прямо в ушах Мании, заставив её вскрикнуть и схватиться за виски. Бонни стояла неподвижно, её рыжие кудри вдруг взметнулись невидимым ветром.       — Ты так боялась этого воспоминания, что спрятала его за семью замками, милая, — сказала она— Но я ведь всегда была с тобой. В каждом твоём кошмаре. Я — та цена, которую ты заплатила за него. Давай вспомним цену до конца.       Пространство сна завихрилось. Вихрь обрывков слился в один чёткий, жуткий кадр: загородная гостиная, запах крови и пороха, она сама, молодая и истекающая кровью, тянется к ружью над камином...       Мит почувствовала, как реальность сна сгущается вокруг Мании, сжимая её в тисках прошлого.       —Мания, не смотри! Это ловушка! Она хочет, чтобы ты снова это пережила!       —Но я ведь уже пережила, — мягко возразила Бонни, открывая глаза. В них теперь не было ни тепла, ни безумия. Только холодная, бездонная пустота вечности. — Я умерла от твоей руки. И знаешь что? Это ничего не изменило. Уотан всё равно ушёл. Как и твой Кассий. Убийство было бессмысленным. Как и вся твоя борьба.       Она повернулась, и в её руке, материализовавшись из самой субстанции кошмара, появилось оно. Длинный, мрачный ствол охотничьего ружья. Того самого.       Она неспеша, с почти любовной нежностью, провела пальцами по холодному металлу.       —Мания, дорогая, — её голос снова стал сладким, как нектар, но теперь в нём звенела стальная струна. — Это ведь тот самый дробовик? Тот, что висел над камином в нашем доме? Тот, что положил конец нашему… недопониманию?       Она подняла ружьё, и движение было до ужаса знакомым — тем самым, каким Мания поднимала его тогда. Но теперь ствол был направлен не на Бонни, а на саму Манию.       — Нет… — выдохнула Мания, отступая. Её ноги подкосились. Это было хуже любого призрака. Это было её собственное преступление, ожившее и обращённое против неё её же жертвой.       — «Нет»? — Бонни склонила голову набок. — Но ведь это был твой выбор, подруга. Ты взяла его в руки. Ты нажала на курок. Ты сделала меня такой. Обиженной.       Она уверенно вскинула ружьё к плечу. В замёрзшем мире сна щелчок взвода курка прозвучал громоподобно.       — Ты мне ещё спасибо скажешь, подруга, — сказала Бонни, прицеливаясь прямо в голову Мании.       — Я освобожу тебя от этой мучительной нерешительности. Ты проведешь остаток вечности с Кассием, Уотаном и мной. Одна большая счастливая семья. Как и должно было быть...       Щелчок курка прозвучал как хлопок рвущейся реальности. Мания зажмурилась. В этот последний миг в её сознании не было страха — только образ Кассия, молодого, каким она украдкой наблюдала за ним из окна приюта. Она мысленно потянулась к нему, к этой тёплой тени.       И её сбило с ног.       Не удар, а толчок, резкий и грубый. Мит, кристалл на её груди вспыхнув ослепительной вспышкой ярости, бросилась на неё, снося в чёрную воду. Грохот выстрела разорвал воздух над их головами. Мания почувствовала, как волна горячего свинца и чистой ненависти пронеслась в сантиметрах от её волос.       — ДЕРЖИСЬ! — проревел ей прямо в ухо хриплый голос Мит.       И мир провалился.       Не вверх, не вниз, а вглубь. Сквозь слои забытых кошмаров, туда, куда даже Бонни, пожалуй, не полезла бы. Ощущение было таким, будто её вырвали из собственной кожи и швырнули в ледяной колодец памяти.       Они рухнули на жёсткий, промозглый пол.       Воздух ударил в нос — запах карболки, капусты, мокрой штукатурки и чего-то невыразимо тоскливого: запах коллективной, детской беспомощности. Мания, захлёбываясь, открыла глаза.       Она знала это место. Она ненавидела это место.       Длинный, тускло освещённый коридор с выцветшей краской на стенах. Ряды одинаковых деревянных дверей. Где-то вдалеке — приглушённый плач. Это был не просто сон. Это было воспоминание в чистом виде, вытянутое наружу силой её собственного, животного ужаса перед Бонни. Её бессознательное отбросило её к началу. В приют Святой Агаты. За несколько лет до того, как Леди Мордей, сжалившись, забрала её к себе.       — Где… — начала Мания, поднимаясь на локти.       — Тише, — Мит встала рядом, озираясь. Она здесь казалась чужеродной, слишком высокой, слишком бледной, как привидение, забредшее не в тот кошмар. — Это твоё.       И тут из тени в конце коридора послышался мягкий, знакомый темп шагов.       — Бежим, — схватила Мит Манию за руку. Её пальцы были холодными, но твёрдыми. — Она идёт.       Она потянула Манию в одну из дверей. Та поддалась — не из доверия, а потому что не хотела провести с Бонни вечность.       Комната была крошечной, каморкой. Узкая железная кровать, тумбочка, крошечное зарешёченное окно, из которого был виден кусочек серого неба. Её комната. Место, где она училась прятать слёзы, чтобы не считали слабой. Место, где родилась её первая, жаждущая мечта — мечта о доме, о семье, о ком-то своём.       Мит захлопнула дверь и прислонилась к ней, прислушиваясь.       —Она не может быть здесь такой же сильной, — прошептала она. — Это твоя территория. Твоя боль. Используй её.       — Как? — голос Мании прозвучал тонко и потерянно. — Я ничего не могу. Я здесь всегда была никем.       — Именно, — резко обернулась к ней Мит. В её жёлтых глазах горел странный, безжалостный огонь понимания. — Ты была никем. И чтобы перестать быть никем, ты ухватилась за первого, кто показал тебе хоть каплю внимания. Сначала — за эту семью, что забрала тебя. Потом — за Кассия. Потом… даже за неё, за Бонни. Ты всю жизнь бежала отсюда. От этого чувства. И теперь она гонит тебя обратно. Чтобы ты снова почувствовала себя этой девочкой в пустой комнате. Чтобы ты сдалась.       Мания сжалась в комок на кровати.       — Она не войдёт, — прошептала Мит, глядя на дверь, будто могла видеть сквозь неё. — Пока не признаешь, что она сильнее.       — Я не могу… я не могу снова здесь, — Мания обхватила себя руками. Всё её взрослое "я", всё, что она строила — карьеру, семью, даже свою извращённую любовь — рассыпалось в прах перед этим первобытным страхом.       — Тогда посмотри на это, — Мит подошла к ней и грубо взяла её за подбородок, заставив поднять голову. — Посмотри на эту комнату. На эту кровать. Ты выжила здесь. Сама. Никто не приходил тебя спасать. Ты выжила. Ты выбралась. Ты совершила ужасные вещи, ты сломалась, но ты сначала выжила. Значит, в этой девочке… — она ткнула пальцем в грудь Мании, — …была сила. Та самая, что потом превратилась в ту силу, что смогла поднять ружьё на неё. Та самая, что не дала ей вырезать душу Кассия. Это не слабость. Это — твой фундамент. Гнилой, кривой, но твой. И он выдержал тебя тогда. Он должен выдержать и сейчас. Не для Кассия, а для неё. Для той девочки, которая всё это пережила и заслужила не закончить всё вот в этой комнате.       Мания закрыла глаза. Она чувствовала холод пола под ногами. Запах пыли. Отчаяние, старое, как мир. Но сквозь него, как сквозь толщу льда, пробивался голос Мит. Голос другой чудовищной, сломанной твари, которая, против всякой логики, боролась за неё.       Она медленно поднялась с кровати.       Она посмотрела на дверь. А потом — на Мит.       —Что я должна сделать? — спросила она, и в её голосе, детском и взрослом одновременно, впервые зазвучала не покорность, а вопрос стратега.       Мит показала на зарешёченное окно. На тот крошечный кусочек серого, но свободного неба.       —Мы не можем победить её здесь, в твоём прошлом. Оно её кормит. Мы должны выбраться отсюда. В другое воспоминание. В любое, где ты была сильнее. Где ты действовала. Даже если это было ужасно. Это наш единственный путь. Но чтобы прыгнуть… тебе нужно отпустить этот страх. Хотя бы на секунду.       Мания медленно поднялась, опираясь о холодную стену. Она смотрела на знакомые до мурашек очертания. Здесь, в этой каменной сумке, она научилась главному: не чувствовать, чтобы не сойти с ума. Именно отсюда начался её путь к той ледяной, одержимой женщине, которой она стала.       Ирония была горькой, как полынь. Чтобы спастись от призрака своего преступления, ей пришлось бежать в место, которое это преступление в конечном счёте и породило.       Из дальнего конца коридора, оттуда, где плакал ребёнок, донёсся новый звук. Не плач. А мягкий, скрипучий смешок. И шорох бархатного платья по каменному полу стал громче.