Дышать. Слушать. Чувствовать

Дамы. Две сраные дамы. Может в них все дело? Может, если бы не скинул их на первом столе, все получилось бы? Может быть, наконец, он смог бы овладеть тем, что получить не удавалось еще шесть раз до этого? Чемпионство. Победу. Лавры.  На самом деле, все это не имело смысла.  Антон устал. Он чертовски устал от поражений. Не поражений в турнирах, не поражений в «Круге», «Неиграх» или «ТейблТайме». Он устал проигрывать самому себе. Проигрывать тому человеку, что выглядит как он. Что улыбается с экрана монитора, сыпет добродушными и часто не смешными шутками, инициирует непринужденные диалоги и выстраивает контакт. Со всеми. С каждым долбаным гостем.  Устал от паразитирующей чувства и энергию иллюзорности, пропитавшей каждое его появление на публике. От неискренности веселых улыбок, искуственности смеха и дипломатичности. Он устал и от молчания, дающего зеленый свет всему, на что его подписывает продюсер, коллеги, друзья и даже посторонние люди.  Тактичный, смешливый, комфортный.  Удобный.  Он был таким. В глазах каждого, кто встречал его, но ещё больше в глазах тех, кто смотрел на него по ту сторону телевизора.  Не позволял прорваться слабости. Затыкал рот уязвимости. Он не был тщеславным, высокомерным или уверенным. А счастливым не был и подавно.  Так с чего все началось: с двух скинутых дам или с первого «да», когда ответить хотелось совсем иное? А может, все началось раньше? Может, и не начиналось вовсе?  Ведь у того, чему положено начало, обязательно будет конец. Конца своему беспросветному одиночеству и поглощающей тоске он не видел. Не брезжил тот свет в конце тоннеля, сколько бы Антон по нему вслепую не бродил, щупая острые грани реальности.  Глубоко вдохнув, он задерживает кислород в легких. Три. Четыре. Десять.  Тошнит от того, насколько он небезупречен, жалок и слаб духом. Противный. Глупый. Почему не просчитал? Почему пошёл ва-банк? Почему. Почему. Почему.  Он двигался по этому слову, как по канатной дороге. А может, это слово двигало его, определяя существование. Истонченные волокна, прокладывающие путь от утеса к утесу. И каждое из них содержало всего один вопрос: «Почему?» Так почему же он такой? Почему не способен отказать, почему всегда готов прощать, почему он просто не плюнет на всё, вырвав ветвистые корни неладных мыслей из головы? Никогда не получается.  Разочарование в себе и людях, недоверие, острое желание спрятаться, страх быть пойманным, застигнутым в состоянии, когда остановить и замаскировать простодушием сосущую в груди тревогу не получается: карманный комплект на каждый день классического Антона Шастуна.  Было ли что-то ещё? Хоть что-то хорошее? Было.  — Не спишь до сих пор? — сопровождаемый щелчком дверной ручки, уставший голос проникает в стены бесцветного отельного номера. Родной голос. Голос теплый, несмотря на недосып, переутомление и борьбу с нескончаемостью этой отвратительной ночи.  Антон не считает нужным отвечать. Кивает только, зная, что темнота беззвездной Сочинской ночи скроет любое движение.  Гость почему-то свет не включает, хотя тонкая клавиша, управляющая молнией электричества, находится все там же. Там же, где мужчина её щелкал вчера вечером, позавчера, да и за пару дней до.  Шастун слушает шепот пробравшегося с балкона сквозняка и чужое глубокое дыхание. Зачем-то представляет, как воздух задерживается в гортани, а затем, расползаясь по трахее, разветвляется на бронхи. В легких он сгущается, тяжелеет. Согревается. Прямо как сердце Антона, зажженное крошечными звездами, выкладывающимися единственным именем. Игорь.   Он помнит, как в бессилии, бесстрастном, но щемящем принятии поражения пополам с воющей сиреной безнадежностью, прижимался к Игорю. Как эгоистично, ревностно и отчаянно хотел утащить хоть кусочек такого необходимого сейчас внимания, сопереживания и… И просто самого Игоря. Чтобы не оставлял. Чтобы был рядом. Чтобы разделял свое торжество с ним, с Антоном, а не бесчисленными поклонниками и хейтерами, беснующимися по делу и без причины.   Эта нужда, эта гадкая, змеящаяся в солнечном сплетении уязвимость, заставляла чувствовать себя ещё ничтожнее. Казалось бы, куда пуще? А вот.  Игорь улыбался в минуту славы. Антон хотел, чтобы Игорь улыбался только ему.  Самая большая Антонова слабость. С тем же, она единственная приятная. Не отнимающая, а дарующая своими мягкими, по-матерински нежными руками спокойствие и приятную, отдающую звонким переливом летних колокольчиков, радость.  — Антош, ты умница.  Такие простые, но необходимые слова вынуждают замереть. Вообще-то он итак лежал без движения, но сейчас, застигнутый врасплох откровением, цепенеет вовсе.  Первое, что Игорь говорит по возвращению с турнира. Первое, что Антону хочется слышать.  Потому что были люди. Поддерживающие, утешающие, стремящиеся приободрить и стать причиной улыбки. Тысячи таких людей за всю жизнь. Десятки таких людей сегодня. Чего стоил один только Саша, отправивший группу поддержки.  Нет, Игорь был другим. Говоря что-то, делая, он не пытался стать особенным. Напротив, рядом с ним Антон ощущал свою уникальность.  Даже в молчании Джабраилова было что-то такое, от чего холодок, приятный и остужающий опаленное жаром сердце, проползая по кончикам пальцев, забирался вглубь, под кожу, проникая в кровь и циркулируя тут же с нею. Игорь, как Санта с огромным бархатным мешком наперевес, приносил с собой покой и умиротворение. А ещё счастье, которого так не доставало.  В самом дальнем уголке сознания Антона было место, огороженное колючей проволокой и предупреждающими знаками. Это место было недоступно другим. Никому ещё не удавалось стать его частью.  Игорь же это место выстраивал. Вымощенная заботой, любовью и нежностью, крепость, их крепость на двоих, была воздвигнута Джабраиловым. И Антон не знал, чем это заслужил.  Не тем ли, что постоянно оступался? Не своими неестественными улыбками и набором масок? Не пропитанными фальшью речами о незыблемом, горячем и необходимом?  Нет.  Игорь просто отдавал, не беря взамен. И это было тем, что Антон искал, пусть и без надежды найти.  — Ты правда так думаешь? — голос тихий, шелестящий, неровный. Совсем не тот, что звучит перезвоном веселья в передачах и на сцене.  Антон знает, что Игорь говорит правду. Он бы ему не врал. Уточняет не ради того, чтобы потешить эго, не ради лживых заверений в собственной идеальности. Он не играл так, чтобы получать комплименты. Речь о чем-то другом. Чем-то более сокровенном и важном.  — Конечно. Ты сделал все, что мог, и сделал это хорошо.  В этих простых словах Шастун слышит что-то совсем другое. Он действительно сделал все, на что был способен. Всегда делал. Выкладывался на сто процентов, отдавал себя целиком и по кусочкам, растрачивался на то, что, как когда-то казалось, требовало больше вложений. Окупалась ли хоть раз его жертвенность? Наверное.  Он же Антон Шастун. Он бренд. Он известен, любим и устойчив в этом мире – мире больших и ярких людей. Принадлежал ли он этому миру? Конечно. Чувствовал ли, что это то, что ему подходит? Да. Непоколебимое и заученное, слетавшее с губ четким уверенным ответом. Потому что нельзя задумываться. Если остановится хоть на секунду, если оробеет, точно нарушит порядок. Порядок этого мира. Порядок в своей голове.  Потому-то он предпочитал не рефлексировать. Интуиция подсказывала, что это его разрушит. Как оказалось, она была права. Унять сатанеющие мысли не выходит уже третий час — результат утомительной и выдержанной игры за покерным столом. И такого грандиозного, унизительного проигрыша.  После вылета, умывшись холодящей горящее унынием и стыдом лицо, он, пряча тремор бледных рук в карманах выглаженных брюк, опустошил два стакана воды, сел на твердый пуф и рассыпался. Битое в крошево стекло, так нелепо собранное воедино криворуким мастером кинцуги, разлетелось пылью. И его уносило все дальше и дальше ветром чужих возгласов, хлопков и смеха.  А затем он просто собрался. Как делал это всегда, он выпрямился по струнке, сжал губы в упрямую линию, и вышел к людям. Почему они, вылетевшие с турнира ещё сутками ранее, собрались здесь — такие легкомысленные, открытые и жаждущие развязки? Почему они смогли, а Антон не может? Он не проронил ни слова. Пожимал руки всем, кто отстранялся от толпы, равнодушно принимал должные быть утешением похлопывания по плечу, и снова делал то же, что и всегда. Улыбался. Так, словно он в порядке. Словно он — все еще прежний он, каким был вчера, три недели назад и годами ранее. Такой… такой естественный в глазах остальных образ. Наверное, так и должно быть.  — Ты блистал. Я очень тобой горжусь.  Поверить Игорю — проще простого, потому что Игорь единственный, кто не вынуждает притворяться. А ещё он такой, какой есть. Иногда слишком резкий, грубый и саркастичный, бывающий холодным, как ледник, и горячим, как само жерло. Порой непоседливый, в иные разы скрупулезный, но ещё чаще — обычный, непоколебимый, обтекаемый. Он надежный.  Игорь не ободряет. Он говорит о том, что у Антона получилось, вместо того, чтобы обсудить его ошибки за столом. Значит ли это, что он может ошибаться без страха быть раздавленным толщей чужих ожиданий?  — Спасибо, — Антон берет паузу, но не за тем, чтобы обдумать следующие слова. Просто ему нужна передышка. Нужно свыкнуться с тем, что не один, что вот он – тот человек, к которому так тянулось бессознательное все это время. Рядом. Приносит с собой ощущение дома, порядка и ласкающего тепла. — Я очень рад, что ты победил. Ты заслуживал, очень хорошо играл. Твой камбэк это просто что-то с ч… — Погоди. Я не хочу говорить о себе, — мгновенно замолкнув, Антон сглатывает. Слушает шелест струящейся тюли, собственные удары сердца и хрип гравийных дорог. Он слушает дыхание Игоря снова. Так приятно выбираться из вакуума. — Ты в порядке? — Теперь да.  Мгновенным ответом, но вовсе не торопливым. Обдуманным, взвешенным, понятным лишь двоим. Антон никогда не лжет лишь ему. Никогда не притворяется, не прячет сумрачную палитру чувств и эмоций, не пытается нравиться. Почему-то с Игорем получается только так. Это пугает, но в той же степени успокаивает. Значит ли это, что Игорь — его персональное седативное?  Хорошо ли это, быть собой лишь в присутствии одного единственного человека? Неважно. Как же все это неважно.  Антон слушает дыхание Игоря.  Приподнявшись на локтях, он разглядывает сгорбленный силуэт. Мужчина стоит у двери. Такой же непоколебимый и гордый, как и всегда. Его несгибаемость, сила угадываются в чем-то неуловимом, доступном только Шастуну. Пока другие смотрят примитивно и вскользь, Антон видит самую суть. Эта уверенность ломает что-то внутри.  Не из зависти, но не без тени жалости к себе, он каждый раз отмечает, что хотел бы быть хоть немного похожим на Игоря в этом. В его стойкости и внутренней нерушимости.  Оттолкнувшись от стены, Игорь идёт к нему. Он в самом деле идёт к нему в этой прерывающейся лунным светом темноте, безошибочно обвивая одним только своим присутствием Антоново бестелесное хищной ядовитой лозой. Она не отравляет. Она защищает. Придает смелости.  Игорь останавливается прямо у кровати, и Антон готов поклясться, что видит его ровно также, как если бы они находились под светом софитов. Угадывает знакомые черты лица, рельефы тела, растрепанную прическу.  Замечает почему-то, что щеки у самого сухие. Кожа под глазами стянутая. Неужели он плакал? Не стыдно. Перед Игорем за это не стыдно.  Мужчина присаживается на край незаправленной постели, а Антон, подтянув ноги, присаживается, облокачиваясь об изголовье. Чужая рука находит его собственную, и только сейчас Шастун понимает, как сильно замерз. Кожа у Игоря горячая, раскаленная, как шипящие в печи угли, и сердце Антона снова заходится.  Он чувствует, как Джабраилов его фаланги обводит, передавая ток по кончикам пальцев. В горле встает ком.  Мягко, стелясь, прикосновение сходит на запястье, а затем парень ощущает холод металла.  — Этот браслет должен был быть твоим. Я хотел, чтобы он был твоим.  Он не слышит дыхания Игоря. В ушах стоит шум. Щеки опаляет жар, слова застревают на полпути, мысли развеиваются. Неужели, он?.. Да, это браслет, который Игорь получил, как чемпион седьмого турнира. Это он, не иначе. Но зачем? — И только на твоей руке он будет иметь смысл.  — Не-ет, Игорь, нет.  Почти хрипит. Его пронзает нежностью, безнадежностью и желанием что-то сделать. Объяснить, что нет никакого смысла в этой железяке. Нет и быть не может. Важность, она ведь в другом. Не в словах, вещах или поступках.  Если бы он мерил жизнь такими категориями, он бы давно свихнулся от бессилия перед суровостью этой реальности.  — Мне все равно на браслет. На кубок, деньги, комбинации карт и победы. Ты знаешь, что я лишь… — Тише-тише, — одним рывком Игорь его к себе притягивает, врезая в собственное крепкое тело.  Почему-то снова катятся слёзы, но Антон не чувствует.  Он слушает щебет неспящих птичек, скрип ветхой кровати и дыхание Игоря. Ему необходимо слушать, чтобы не заблудиться. Чтобы не остаться в том страшном, темном и глумливом месте навсегда.  Он отдается на растерзание чувствам. Прижимает Игоря теснее, плотнее, комкает его рубашку на спине, впивается ногтями, а лицо прячет где-то в сгибе плеча. Дышит им.  Его колени соприкасаются с Игоревым бедром, а тело, изломанное, худощавое, прилипает, почти что впитывается в тело напротив. Грудью он чувствует стук чужого сердца. А ещё своего. И в какой-то момент, а может так было всегда, они смешиваются в органичную симфонию.  — Ласковый, нежный, солнечный. Ты все сделал хорошо, ты всегда делаешь хорошо. Умница. Умница. Умница.  Он шепчет, и шепчет, и шепчет, а Антон в какой-то момент в этих бессвязных словах начинает тонуть. Он захлебывается. Комплименты забиваются в нос и рот. Они душат своей нереальностью, сокровенностью. Разве они могут предназначаться ему? — Я ошибся. Постоянно все делаю не так. Я устал. У меня нет сил на борьбу.  Ответное признание, звучащее не впервые, смешивается с Игоревым теплым шелестом, с его хаотичными прикосновениями к спине, лицу, рукам, шее. Пальцы путаются в волосах. Антон их чувствует, чувствует это массирующее кожу головы движение. Следом за каждым тело в том месте вспыхивает падающими звездами.  — Я знаю. Я все знаю, — и глупые слёзы продолжают катиться, собираясь в изломах пропахшей усталостью одежды.  Это продолжается несколько коротких минут. А может, четверть часа. Антон теряет счёт времени. Здесь, в объятьях Игоря, он, наконец, чувствует покой. Это неизбежно. Он накрывает мягкой соленой волной, смывающей с песчаного берега все грязное, жестокое и опостылевшее. В какой-то момент не остается ничего, кроме изящного плетения их тел и душ.  Приходя в себя, Антон неспешно отстраняется, приглаживая чужую измятую в порыве рубашку. Шмыгает носом, а затем, не поднимая глаз на мужчину, зажмуривается, остервенело натирая их костяшками пальцев. Надо рассеять эту темноту.  Руки перехватывают. Аккуратно, ласково их к губам прижимают, сцеловывая все нехорошее. Антон от этой нежности вздрагивает.  Из-под ресниц на Игоря поглядывает, замечая, что под диском лунным, наблюдающим за ними сквозь стекла окон, он выглядит как-то волшебно, словно соткан из звездной пыли.  Ладони снова потеют. Знать бы, что нужно чувствовать: неловкость ли, смущение или оцепенение? Всего этого не находится. Только бесконечное доверие, желание ввериться другому всецело, без оглядки на возможные последствия.  Они никогда не обсуждали статус их отношений. Это не было чем-то, чему можно присвоить название. Они не были парой, а друзьями и подавно. Просто… Просто не было. Всегда было сложно.  В этом мире, пропитанном непониманием, ненавистью и отрицанием, они не пытались бороться. Двигались, не противясь течению.  И Антон, наверное, всегда знал, чем оно является.  Ни что иное, как любовь.  Значило ли это, что он любит Игоря? Мягко опустив Антоновы руки, Игорь с кровати встаёт, откидывая одеяло. Неспешно, очень волнующе раздевается, заставляя Шастуна краснеть. Этого не увидеть, так есть ли разница? Отбросив брюки куда-то в сторону, мужчина забирается обратно. Без слов Антон все понимает, подтягивает ноги, давая Игорю перелезть на его сторону, а затем наблюдает, как тот подушку взбивает, готовясь в долгожданный сон провалиться.  — Как ты себя чувствуешь? — необходимо узнать. Прежде чем дать ему уснуть, он должен понять, как справляется Игорь.  — Сейчас – хорошо.  Ровное дыхание мужчины тому подтверждение. Антон расслабляется, как прежде натянутая тетива в руках страстного лучника. Закрывает глаза, съезжает ниже по кровати и, растянувшись, на бок ложится, под щеку ладони подкладывая. Наблюдает за Игорем сквозь ресницы. Любуется широкой обнаженной грудью, в такт дыханию мерно поднимающейся, крепкими плечами, массивной челюстью в профиль.  Губы горят желанием поцелуями по чужому лицу, телу пройтись. Сглотнув, парень кусает щеку изнутри. Нет, ну это будет слишком.  Некоторые границы переступать не стоит. Необратимых последствий потом не оберешься.  Антон жмурится усиленно, стараясь глупые мысли из головы вытравить, пару долгих минут пытается в моменте раствориться и от навязчивых идей избавиться. Иногда так хочется разучиться думать.  — Все нормально? — тут же глаза распахивает широко, ощущая, как краснеет кончиками ушей. В который раз, ей богу. — Болит что-то? Антон понимает, что это невозможно. Невозможно быть настолько чудесным, искренним и умиротворяющим. Не должно быть таких людей.  Немного приподнявшись над подушкой, он, нахмурившись, смотрит на Игоря долго, изучающе. Пытается залезть в его голову. Понять: а хочет ли? А примет ли? — Хочешь что-то сказать?  Сглотнув, парень зубы стискивает, а потом, в следующую же секунду, не давая ни себе, ни Игорю времени опомниться, губами в колючую щеку врезается. Наконец, он не слышит ничего, кроме убаюкивающей тишины и Игорева пульса.  Осторожно отстранившись, заглядывает в горящие увядающей зеленью глаза, и ложится обратно. Перевернувшись на спину, складывает руки на груди и молится, беззвучно молится, надеясь, что Игорь ничего не скажет. Если скажет, стыд накроет лавиной.  Он чувствует, что Игорь на него смотрит открыто, прямо, и от этого в который раз внутри все вверх дном переворачивается. Ладони мокрые, лицо, наверняка, красное, а под одеялом вдруг становится жарко, томно, как в разогретой до предела духовке.  Едва не вздрагивает, когда понимает, что Игорь на локтях приподнимается, пытаясь взгляд Антонов, устремленный в потолок, перехватить. Сжав губы, парень упрямо головой мотает, надеясь, что Игорь поймет. Он, кажется, понимает.  Тяжело вздохнув, перебирает пальцами по одеялу рядом с бедром Шастуна, а потом, решив, по всей видимости, окончательно Антона с ума свести, к его телу склоняется. Ставит руки по обе стороны, словно загоняя в ловушку. Пальцами по оголенной коже на плече пробегается, вызывая табун мурашек, и когда Антон наконец, не в силах больше сопротивляться, глаза на него переводит, поцелуем их губы соединяет.  Коротким, трогательным, высекающем порхающие искры в солнечном сплетении.  Дышать больше не представляется возможным. Игорь отстраняется, а Антон, зажмурившийся и оцепеневший, фантомно его губы на своих все ещё чувствует. Чужие руки прикасаются к подбородку, щекам, волосам, и от этого внутри все трепещет. Второй поцелуй, ещё более неожиданный, чем первый, Игорь на лбу оставляет, а затем, едва своим носом нос Шастуна не задевая, обхватывает его лицо нежно, и шепчет прямо в губы.  — Спи, Антош. Завтра поговорим.  Продлив Антоново сладкое мучение ещё на несколько секунд, мужчина от кровати руками отталкивается, заставляя ту скрипнуть, и ложится на место. Шастун, прищурившись на один глаз, взглядом чужие перемещения провожает, и, наконец, позволяет себе сделать вдох. Задерживает его в животе, ощущая, как мелко руки от волнения вздрагивают.  Поговорят. Поговорят? Неужели, они на финишной прямой? Неужели, теперь все станет иначе? Антон верит. Верит, потому что Игорь единственный человек, рядом с которым не нужно притворяться. А ещё единственный, кто никогда не претворяется сам.  Он верит, потому что слушает разносящиеся по этажу отзвуки чьих-то шагов, колыхание липы и дыхание Игоря. Он слушает дыхание Игоря, и знает, что это и есть тот самый конец его беспросветного одиночества.