Триединство тьмы

Воздух в «Неверморе» всегда был насыщен странностями, но в этом семестре к привычной мистической ауре добавилось новое, навязчивое измерение. Имя ему было — Агнес Демилль. Уэнсдэй чувствовала ее взгляд всегда. На лекциях по мракобесию, в библиотеке, погруженной в вековую пыль, даже в ванной комнате. Это не было паранойей. Это был факт, установленный ее отцом, Гомесом Аддамсом, с помощью старой, но надежной системы скрытых камер-ловушек, присланных в качестве «подарка к началу учебного года». На записях часто мелькала тень, искажалась картинка, или предметы падали сами по себе, будто их задевал невидимый прохожий. Но дядя Фестер, навестивший племянницу, лишь хитро подмигнул: «Чувствую родственную душу. Пахнет озорством и тоской». Энид Синклер, чье солнечное настроение и радужный гардероб являлись живым антиподом мрачной эстетике Аддамс, чувствовала это первой. Ее обостренные волчьи чувства улавливали чужой запах в их комнате — сладковатый, приторный, как увядающие орхидеи. Она видела, как мелкие вещи Уэнсдэй — перочинный ножик, томик Толстого — оказывались не на своих местах. — Уэнс, мне кажется, или твой фан-клуб перешел все границы? — как-то утром спросила она, с тревогой наблюдая, как Уэнсдэй с холодным любопытством рассматривает очередную анонимную записку, подсунутую под дверь. В ней был с исчерщающей точностью описан распорядок ее дня. — Это уже не мило. Это жутко. — «Мило» — это котята и бантики, Синклер. Это — дань уважения, — парировала Уэнсдэй, но в ее глазах мелькнула искорка интереса. Кто-то тратил уйму времени и сил на то, чтобы изучить ее. Это заслуживало... оценки. Развязка наступила на «Дне розыгрышей». Энид, украшенная блестками и в своем самом ярком свитере, стала мишенью. Невидимая сила затолкала ее в чулан и забаррикадировала дверь, а затем туда же запустили стаю разъяренных (и искусственно взбешенных) летучих мышей из кабинета зоологии. Ловушка была сложной, продуманной и отсылала к «Человеку-невидимке» Герберта Уэллса . Уэнсдэй, найдя первую зацепку — черную шелковую ленту, запутавшуюся в защелке, — решила головоломку быстрее, чем кто-либо ожидал. Она вломилась в чулан как раз в тот момент, когда Энид, превратившись в оборотня в приступе паники, уже собиралась вышибить дверь. Их взгляды упали на одну и ту же точку. Воздух в конце коридора заколебался, и из ниоткуда материализовалась фигура. Невысокая девочка с огненно-рыжими косами, перевязанными черными лентами, в платье, отчаянно копирующем стиль Уэнсдэй, но выглядевшем как жалкая пародия. Агнес Демилль. Ее глаза, огромные и одержимые, сияли немым обожанием. — Надеюсь, тебе понравился сюрприз? — ее голосок звучал подобно звяканью хрустального колокольчика. — Я хотела показать, что могу быть тебе полезной. Что я понимаю тебя лучше других. Энид рыкнула, шерсть на ее загривке встала дыбом. Ярость, исходившая от нее, была почти осязаемой. — Ты чуть не убила меня, психопатка! — О, это всего лишь безобидный розыгрыш! — Агнес махнула рукой, ее взгляд не отрывался от Уэнсдэй. — Я знала, что Уэнсдэй все решит. Она же гений. Уэнсдэй наблюдала за ними с ледяным, аналитическим интересом. Страх и ярость Энид. Истеричная, до мозга костей большая одержимость Агнес. Это была идеальная почва для конфликта. И она оказалась в самом его центре. — Твое восхищение приняло довольно... токсичные формы, — произнесла Уэнсдэй, и в ее голосе прозвучала не осуждение, а констатация факта. — Восхищение — это слишком слабое слово, — прошептала Агнес, сделав шаг вперед. — Это... поклонение. А ты заслуживашь жертвоприношения. Я готова стать им. Или помочь его совершить. Энид фыркнула, снова приняв человеческий облик. Ее лицо исказилось от отвращения. — Уэнс, давай просто позовем директора Дорта и упрячем эту сумасшедшую в смирительную рубашку. Но Уэнсдэй уже видела потенциал. Способность к невидимости . Полное отсутствие моральных преград. Фанатичная преданность именно ей. — Нет, — тихо сказала Уэнсдэй, и оба девочки замолчали, уставившись на нее. — Она может быть полезной. Взгляд Энид выразил такое предательство и боль, что даже ледяное сердце Уэнсдэй дрогнуло. Но было поздно. Агнес уже сияла как тысяча солнц, а в ее глазах читалось торжествующее: «Я победила». Треугольник был образован. Его грани — солнце, тень и та, что балансировала между ними, еще не зная, что острая вершина рано или поздно вопьется в нее саму.