Триединство тьмы

Дверь в комнату Уэнсдэй захлопнулась с таким грохотом, что стеклянные банки с консервированными органами на полках звякнули в унисон. Замок щелкнул с финальностью приговора. Три фигуры замерли в треугольнике, заряженном статикой невысказанных желаний и ярости. Воздух был густым, сладковатым от запаха Агнес и электрическим от едва сдерживаемой ярости Энид. Уэнсдэй стояла между ними, ось этого вращающегося мира. Ее грудь слегка вздымалась, единственный признак волнения, который она не могла подавить полностью. — Ну? — ее голос прозвучал низко и вибрирующе, как струна, готовая лопнуть. Она медленно, с хищной грацией, откинулась на свой стул, сцепив бледные пальцы на коленях. Взгляд ее черных глаз, казалось, видел их насквозь, фиксируя каждую дрожь, каждое предательское биение сердца. — Вы рвались сюда, в мое святилище. Вы требовали моего внимания. Теперь оно все ваше. Что вы намерены с ним делать? Агнес сделала резкий выпад вперед, ее лицо исказила гримаса чистой, нефильтрованной ненависти. Она была вся натянута как нерв. — Я вышвырну эту белобрысую суку! — ее голос сорвался на визгливый шепот. — Она не заслуживает дышать с тобой одним воздухом! Нам не нужна третья! — Попробуй, уродливая тень! — прорычала Энид. Звук был низким, гортанным, почти звериным. Ее пальцы согнулись, и с тихим, зловещим скрежетом из них выдвинулись длинные, отточенные когти. Глаза загорелись ярким желтым светом, и по ее рукам, обнаженным под коротким рукавом свитера, поползла светлая, густая шерсть. — Я порву тебя на куски, прежде чем ты успеешь исчезнуть! — Хватит. Одно-единственное слово, произнесенное Уэнсдэй негромко, но с такой ледяной, абсолютной властью, что оно врезалось в их крики, как лезвие гильотины. Она поднялась со стула. Ее черная юбка колыхнулось вокруг ног. Она медленно, целенаправленно прошла между ними, разрывая линию конфронтации, заставляя обеих инстинктивно отступить. — Вы обе хотите одного и того же, — она повернулась к ним спиной, глядя на свою коллекцию оружия на стене, словно выбирая орудие пыток. — Моей преданности. Моего внимания. Моей... близости. — Она обернулась, и ее взгляд упал сначала на Энид, потом на Агнес. В нем не было ни гнева, ни раздражения. Лишь холодное, ненасытное любопытство алхимика, готового смешать две взрывчатые субстанции. — Но я не делюсь. Я владею. И если вы хотите места в моем мире, вы будете играть по моим правилам. Вы будете делить не меня. Вы будете делить пространство рядом со мной. И, возможно, — ее губы тронула едва заметная тень улыбки, — друг с другом. Тишина повисла густая, как смоль. Смысл ее слов доходил медленно, пробиваясь сквозь пелену ревности и гнева. Сначала — шок. Затем — недоверие. И наконец — щекочущее, опасное, запретное волнение, заставившее учащенно забиться сердца. Уэнсдэй приблизилась к Энид первой. Она двинулась так плавно, что та не успела среагировать. Холодные пальцы коснулись ее щеки, где кожа уже покрылась бархатистой, мягкой шерстью. — Успокойся — прошептала Уэнсдэй, и ее голос был как гипнотический приказ. — Твоя ярость прекрасна. Но сейчас она неуместна. Сейчас мне нужна твоя покорность. Энид вздрогнула всем телом. Под прикосновением Уэнсдэй шерсть начала таять, отступая, оставляя лишь мурашки на внезапно горячей коже. Ее дыхание перехватило, а во рту пересохло. Желтый свет в глазах померк, сменившись растерянностью и внезапной, всепоглощающей надеждой. Затем Уэнсдэй обернулась к Агнес. Ее выражение стало жестче. — А ты... перестань прятаться. За всеми этими невидимыми играми. Покажи себя. Настоящую. Я хочу видеть, кто так отчаянно жаждет моего внимания. Вся твоя сущность. Без прикрас. Агнес, обычно такая уверенная в своей манипулятивной игре, заколебалась. Это было страшнее, чем любая конфронтация. Обнажить не просто тело, а свою самую суть, свою больную, искалеченную одержимость. Но под тяжелым, неумолимым взглядом Уэнсдэй она сделала глубокий, прерывистый вдох. Она не просто стала видимой. Она позволила иллюзии рассеяться полностью. Ее плечи ссутулились, взгляд стал голодным, почти безумным. Дрожь в руках выдавала нервозность, которую она обычно тщательно скрывала. Она стояла обнаженной — не физически, но духовно, и это было куда более интимно. Уэнсдэй удовлетворенно кивнула, как мастер, оценивший качество материала. Она взяла Агнес за руку — ее кожа была удивительно горячей — и твердо подвела к Энид. Заставила их встать лицом к лицу. Так близко, что они чувствовали дыхание друг друга — учащенное, прерывистое. Ненависть витала между ними почти осязаемым облаком. — Вы ненавидите друг друга, — констатировала Уэнсдэй, ее пальцы легли на затылок Агнес, направляя ее взгляд на пересохшие, приоткрытые губы Энид. — Прекрасно. Это искра. Превратите эту ненависть во что-то полезное. В энергию. В огонь. Она наклонилась и прижала свои губы к губам Агнес. Это не был нежный поцелуй. Это был жест обладания, метка хозяина. Жесткий, властный, почти болезненный. Агнес издала тихий, задыхающийся звук — нечто среднее между всхлипом и стоном — и впилась в Уэнсдэй, как утопающая, ее пальцы вцепились в черные ткани ее юбки, сминая их. Энид наблюдала, и по ее телу пробежала волна такой жгучей, такой физической ревности, что ее пальцы снова непроизвольно сжались в кулаки. Она хотела оттащить эту рыжую тварь, швырнуть ее через всю комнату, разорвать в клочья... Но затем Уэнсдэй оборвала поцелуй и повернулась к Энид. Ее губы, еще влажные, отдающие чужим вкусом — вкусом Агнес, — прижались к ее губам. Этот поцелуй был другим. Не таким властным, но более глубоким, исследующим, почти... жаждущим. Как будто Уэнсдэй пила ее боль, ее ревность, ее дикую, животную преданность, превращая их в нечто темное, сладкое и опьяняющее. Энид ответила с той самой яростью, что клокотала в ней секунду назад. Она впилась в губы Уэнсдэй, в ее волосы, притягивая ее ближе, пытаясь поглотить, стереть, уничтожить следы другой женщины на ней. Ее когти впились в ткань формы на спине Уэнсдэй, но не разорвали ее — лишь сжали в порыве сдерживаемой силы. Уэнсдэй оторвалась, ее собственное дыхание сбилось. На ее бледных, обычно поджатых губах играла теневая, победоносная улыбка. На них обоих осталась ее помада, смазанная, как следы битвы. — Теперь... — ее голос был хриплым, с непривычной хрипотцой. — Покажите мне, на что действительно способна ваша ненависть друг к другу. Но направьте ее... через меня. Это был приказ. И вызов, брошенный им обеим. Агнес двинулась первой. Ее пальцы, цепкие и настойчивые, вцепились в яркую радужную прядь волос Энид и оттянули ее голову назад, обнажая длинную, уязвимую линию шеи. Не для укуса. Для того чтобы прижать свои губы к ее коже, к тому месту, где яростно пульсировала жила. Губы Агнес были обжигающе горячими. Энид вздрогнула и выдохнула ругательство, которое тут же смешалось с низким, невольным стоном, когда язык Агнес провел по ее коже. Энид ответила тем, что схватила Агнес за бедра, ее когти впились в тонкую ткань юбки, почти касаясь кожи под ней. Она притянула ее к себе, стирая любое расстояние между ними, их тела столкнулись — гибкое, горячее тело Агнес и сильное тело Энид. Это не было нежностью. Это была борьба за доминирование, за право быть ближе к Уэнсдэй, за право вызвать у нее одобрение, за право таять под ее взглядом. И Уэнсдэй наблюдала. Ее черные глаза блестели, как у хищника в свете луны, следя за каждым движением, за каждым стоном, за тем, как две ее одержимые соперницы превращают свою ярость в неистовую, отчаянную страсть. Она направляла их, как дирижер, холодным прикосновением, тихим, властным шепотом, который резал воздух острее любого ножа. — Да, вот так... Прекратите бороться и почувствуйте... — Она сильнее, чем кажется, не так ли, Энид? Почувствуй эту ярость... Впусти ее... — Агнес, ты так жаждала быть ближе... Так докажи это... Покажи ей, на что способна настоящая преданность... Они оказались на ее кровати, с балдахином, уставленной словно для некоего темного ритуала. Черные шелковые простыни стали ареной. Ненависть и желание сплелись в тугой, нерастворимый узел. Руки, которые хотели царапать и рвать, теперь цеплялись за тела, впивались в одежду, срывая ее, обнажая кожу. Губы, готовые для проклятий, находили друг друга в поцелуях, соленых от слез ярости, пота и слюны. Уэнсдэй присоединилась к ним, наконец позволив себе не только наблюдать, но и ощущать, владеть, потреблять. Ее холодные пальцы скользили по горячей, влажной коже Энид, чувствуя игру каждого мускула под ней, ощущая мощь, заключенную в этом теле. Другой рукой она впивалась в рыжие волосы Агнес, направляя ее жадный рот туда, куда хотела, чувствуя, как та трепещет под ее прикосновением. Это был хаос. Красивый, ужасающий, идеально контролируемый ею хаос. И в его центре была она — Уэнсдэй Аддамс, наконец-то получившая то, чего хотела. Не одну тень и не одно солнце. А целую вселенную, вращающуюся вокруг нее, готовую сгореть в огне своей же страсти, ревности и обожания, чтобы только на миг заслужить ее ледяное одобрение. Комната наполнилась звуками — тяжелое, прерывистое дыхание, приглушенные стоны, сдавленные рычания, шепот, в котором уже невозможно было различить, где заканчивается ненависть и начинается неистовое, всепоглощающее влечение, рожденное из темной воли одной-единственной девушки. Стены «Невермора» видели много странного, но эту ночь, полную жара, ярости и абсолютной власти, они запомнят надолго. Комната Уэнсдэй погрузилась в сюрреалистичный полумрак, освещенная лишь тусклым светом луны, пробивавшимся сквозь витражное окно. Воздух был густым, насыщенным запахом пота, дорогих духов Агнес и диким, лесным ароматом Энид, который проступал сквозь ее обычный сладкий парфюм. Уэнсдэй оказалась в центре. Ее спина упиралась в прохладные шелковые простыни, а над ней, словно два противоположных полюса одной магнетической силы, находились Энид и Агнес. Их тени, сплетенные воедино, танцевали на стене с балдахином. Агнес двигалась первой. Ее одержимость находила выход в болезненно-точных, почти ритуальных прикосновениях. Она не просто целовала Уэнсдэй — она изучала ее, как священный текст. Ее губы, обжигающе горячие, скользили по линии скулы Уэнсдэй, оставляя влажный след, который тут же охлаждался на воздухе, заставляя Уэнсдэй содрогаться. Ее пальцы, тонкие и цепкие, дрожали, когда она расстегивала пуговицы на манжетах строгой черной блузы Уэнсдэй, обнажая запястья с тонкими, как паутина, голубыми венами. — Я всегда хотела прикоснуться сюда, — прошептала Агнес, ее дыхание обожгло кожу на внутренней стороне запястья Уэнсдэй, прежде чем ее губы коснулись этого невероятно уязвимого места. — Чувствовать твой пульс. Знать, что он бьется быстрее из-за меня. Ее язык провел по тонкой коже, и Уэнсдэй резко вдохнула, ее пальцы непроизвольно впились в простыни. Агнес, воодушевленная реакцией, стала смелее. Она прижалась всем телом к Уэнсдэй сбоку, ее рука скользнула под расстегнутую блузу, и ее ладонь, тоже невероятно горячая, легла на плоский живот Уэнсдэй. Она водила по нему круги, с каждым разом все ближе подбираясь к нижнему краю груди, но не касаясь ее, растягивая ожидание до болезненной остроты. Энид, напротив, была воплощением не сдерживаемой более животной силы. Ее терпение лопнуло. Ревность и долго сдерживаемое желание нашли выход в действии. Она наклонилась и прикрыла своим телом Уэнсдэй с другой стороны, ее мускулистое бедро грубо проскользнуло между ног Уэнсдэй, заставляя ее выгнуться от неожиданности и резкого всплеска чувствительности. — Моя очередь, — прорычала Энид низко, прямо в ухо Уэнсдэй, и ее зубы нежно задели мочку, заставив Уэнсдэй вздрогнуть еще сильнее. Энид не стала церемониться с пуговицами — ее рука с выдвинутыми когтями (она втянула их, чтобы не порезать, но твердость подушечек пальцев и легкое царапающее ощущение осталось) рванула расстегнутую блузу настежь, обнажая стройное тело и черное кружевное белье. Ее ладонь, широкая и сильная, грубо, без предварительных ласк, закрыла небольшую, упругую грудь Уэнсдэй. Не сжимая, а просто ощущая ее вес, ее форму сквозь тонкое кружево. Большой палец провел по уже затвердевшему кончику, и Уэнсдэй издала сдавленный звук, ее бедра непроизвольно дернулись, потеревшись о ногу Энид. — Она вся такая хрупкая, — с ненавистью и восхищением прошептала Энид, обращаясь к Агнес, но глядя на Уэнсдэй. — Словно сломаешь, если приложишь чуть больше силы. — Не смей, — тут же отрезала Агнес, ее пальцы впились в плечо Энид, но ее рот не отрывался от шеи Уэнсдэй, оставляя на ней мелкие, темные метки. — Это не твое. — А чье? — бросила вызов Энид, и ее рука двинулась вниз, к поясной застежке на юбке Уэнсдэй. Их борьба за доминирование, за право быть главной, кто прикоснется, кто вызовет более сильную реакцию, продолжилась, но теперь их оружием были не кулаки, а губы, руки, языки. Они касались Уэнсдэй одновременно, с разных сторон, и она закинула голову назад, теряясь в водовороте ощущений. Пальцы Агнес, точные и навязчивые, скользнули под чашку лифчика, чтобы наконец прикоснуться к обнаженной коже, щипком провести по соску, заставив Уэнсдэй резко выдохнуть. В то же время Энид, справившись с застежкой, просунула руку под резинку трусов, и ее сильные, грубоватые пальцы уперлись в нижнюю часть живота Уэнсдэй, не двигаясь дальше, просто создавая давящее, невероятно возбуждающее присутствие. Уэнсдэй была полностью в их власти. Ее холодная, контролируемая манера растворялась под напором этой двойной атаки. Ее собственные руки, которые обычно все держали под контролем, беспомощно скользили по спинам то одной, то другой — впивались в рыжие косы Агнес, чтобы притянуть ее рот к своей груди, затем цеплялись за мощные плечи Энид, пытаясь прижать ее пальцы глубже. Они действовали в унисон, движимые ревностью и желанием угодить ей, перекрывая друг друга. Когда губы Энид закрывались на ее соске, жадно и влажно, Агнес в это же время прижималась ртом к ее животу, оставляя влажный след по пути вниз. Когда Агнес пыталась стащить с Уэнсдэй юбку с почти болезненной аккуратностью, Энид просто помогала ей мощным рывком, рвя подол. Их дыхание смешалось с ее дыханием, их волосы — черные, рыжие, радужные — спутались на ее коже. Они метили ее, каждую по-своему: Агнес — почтительными, но навязчивыми поцелуями и легкими укусами, которые оставляли синяки-напоминания, Энид — грубыми, собственническими прикосновениями и низкими, рычащими словами одобрения прямо в ухо: «Да, вот так... Ты вся горишь... Чувствуешь, как мы тебя хотим?». Уэнсдэй ничего не отвечала. Она лишь издавала звуки — резкие, прерывистое дыхание, сдавленные стоны, которые она больше не могла сдерживать, тихие, хриплые вздохи, когда чье-то прикосновение находило особенно чувствительное место. Она была полем битвы, алтарем и божеством одновременно, отдаваясь на волю двух своих самых яростных последовательниц, каждая из которой стремилась доказать свое право на нее, прикосновением за прикосновением, поцелуем за поцелуем. Дыхание Уэнсдэй сбилось, превратившись в прерывистые, хриплые вздохи. Ее обычно безупречно бледная кожа покрылась румянцем, проступающим сквозь матовость, как вино сквозь тонкий шелк. Она была раздета их совместными усилиями — порывистыми, жадными руками Энид и дрожащими, одержимыми пальцами Агнес. Теперь она лежала на черных простынях, олицетворяя собой контраст: хрупкая, бледная фигура на фоне ночи, а над ней — два ее личных демона, жаждущих обладания. Энид не могла больше ждать. Ее волчья натура, ее ревность и долгое подавление прорвались наружу. Она прижала свое бедро сильнее между ног Уэнсдэй, создавая необходимое, давящее трение, и одновременно ее рот нашел упругую, затвердевшую грудь. Но это не был нежный ласк. Это был властный, почти животный захват. Ее губы сомкнулись вокруг соска, язык грубо и влажно водил по нему, а зубы слегка задевали нежную кожу, вызывая не боль, а шквал мурашек и заставляя Уэнсдэй выгибаться, упираясь затылком в подушки. Рука Энид, сильная и уверенная, скользнула вниз, мимо живота, срывая последнюю преграду — тонкое кружево трусов. Ее пальцы впились в нежную кожу внутренней стороны бедра Уэнсдэй, раздвигая их, открывая ее взгляду и прикосновениям. — Ты вся мокрая от нас, — прошептала Энид против ее кожи, ее голос был низким, хриплым от желания. — От меня. Чувствуешь? Агнес, видя доминирование Энид, не отступила. Ея одержимость требовала более глубокого, более интимного контакта. Пока Энид занимала верхнюю часть тела, Агнес соскользнула вниз, подобно тени. Ее горячие, влажные поцелуи пролегли тропой по животу Уэнсдэй, к самой линии бикини, заставляя мышцы пресса непроизвольно вздрагивать. Ее пальцы дрожали, когда она обводила ими кости таза, чувствуя, как бьется под ними пульс. — Позволь мне, — взмолилась она, и в ее голосе звучала не просьба, а отчаянная потребность. — Позволь мне узнать тебя всю. Я должна. И прежде чем Уэнсдэй или Энид могли что-то сказать, она опустила голову ниже. Ее дыхание, горячее и влажное, обожгло самый чувствительный, самый сокровенный участок кожи Уэнсдэй. Первое прикосновение ее языка было едва заметным , почти благоговейным. Затем — более уверенным, плоским и широким, проведенным снизу вверх, с медленной, исследующей точностью, которая заставила Уэнсдэй вскрикнуть — коротко, резко, непривычно для нее самой. Энид на мгновение замерла, ошеломленная и взбешенная этим вторжением. Ее пальцы впились в плечо Уэнсдэй. — Эй! — рыкнула она. Но Уэнсдэй ответила не ей. Ее рука, дрожащая, поднялась и вцепилась в радужные волосы Энид, не отталкивая, а притягивая ее обратно к своей груди, к своему рту, давая безмолвное разрешение. Ее другая рука опустилась на голову Агнес, ее пальцы сплелись с рыжими прядями, не направляя, а просто чувствуя, как та движется, как ее язык пишет сложные, влажные иероглифы на ее коже. Это был сюрреалистичная, невыносимо интенсивная сенсорная перегрузка. Энид у ее груди — грубая, требовательная, дикая. Ее зубы, ее властные ладони, сжимающие бедра Уэнсдэй, ее низкие, рычащие слова похвалы: «Ты принимаешь нас так хорошо...». И Агнес — внизу, одержимая, фанатично преданная своему делу, ее язык был и инструментом исследования, и орудием поклонения. Она находила каждую складку, каждую нервную точку, то замедляясь, то ускоряясь, внимательно следя за малейшей реакцией тела под ней. Уэнсдэй потеряла всякий контроль. Ее тело больше не принадлежало ей. Оно было полем битвы, источником данных, алтарем. Она металась под ними, ее бедра поднимались навстречу жадному рту Агнес и в то же время терлись о мощное бедро Энид. Звуки, которые она издавала, были чужды ей — сдавленные стоны, прерывистые мольбы на непонятном языке, ее собственный голос, хриплый и разбитый. Вдруг Энид оторвалась от ее груди. Ее глаза сверкнули в полумраке. Она посмотрела на Агнес, на то, как та служит Уэнсдэй, и ее ревность смешалась с темным, всепоглощающим возбуждением. Она наклонилась и поймала губы Уэнсдэй в поцелуй — глубокий, влажный, соленый от ее же кожи. И одновременно ее рука скользнула вниз, туда, где работала Агнес. Ее пальцы не стали мешать, нет. Они присоединились. Два пальца Энид, сильные и уверенные, нашли то же место, что и язык Агнес, и вошли в Уэнсдэй с одним мощным, точным движением, заполняя ее, растягивая. Уэнсдэй закричала в рот Энид. Ее тело напряглось как струна. Она была полностью занята, полностью потребляема ими обеими. Язык Агнес, пальцы Энид внутри нее, их тела, прижимающие ее к кровати, их запахи, смешавшиеся в одно опьяняющее афродизиак. Они нашли свой уродливый, идеальный ритм. Пальцы Энид двигались в такт работе языка Агнес. Их дыхание синхронизировалось. Их вражда, их ненависть друг к другу нашла выход в этом странном, болезненном союзе служения одной цели — довести Уэнсдэй Аддамс до края и заставить ее упасть. И Уэнсдэй падала. Она чувствовала, как напряжение нарастает внизу живота, сжимаясь в тугой, раскаленный узел. Ее пальцы впились в спину Энид, ее пятки уперлись в простыни, ее зрение помутилось. Она что-то кричала — возможно, чье-то имя, возможно, оба сразу, — но звук потонул в оглушительном грохоте ее собственной крови в ушах. Оргазм накатил на нее не волной, а обвалом. Слепящая, белая вспышка за веками, за которой последовали судороги, выгибающие ее тело в дугу. Она чувствовала, как ее внутренности сжимаются вокруг пальцев Энид, как язык Агнес не останавливается, продлевая спазмы до грани между болью и наслаждением. Мир сузился до этого места, до этих двух девушек, до этого всепоглощающего, освобождающего падения в бездну. Когда судороги наконец начали стихать, она обмякла, полностью опустошенная, покрытая тонкой пленкой пота, тяжело и бесконтрольно дыша. Над ней, в тишине, нарушаемой только их общим прерывистым дыханием, повис вопрос — что теперь? И чья она на самом деле?