Do I Wanna Know?

Часть 2. Твои глаза — как лунное забвение Туманят разум, словно дивный ритм. В них вижу я своё спасение, Ты — мой любовный фаворит. Долгожданный Бал искусств. Ещё одна возможность не просто презентовать свою новую книгу, недавно начавшую печататься, а и вновь напомнить миру о собственном существовании. Сколько же таких “писательских шедевров“ ещё предстоит выпустить, чтобы накопить целое состояние, а затем уйти в долгий отпуск, быть может, даже навсегда? Писать для себя несусветную чушь, выписывая каждую мысль до мелочей, будто в этих деталях скрыт ключ к спасению. Писать, чтобы удерживать себя в реальности, смирившись с невозможностью повернуть время вспять и исправить ошибки, совершённые осознанно, но так и не признанные до конца. Можно ли скрыться от назойливых поклонников, требующих продолжения, когда вдохновения нет и, кажется, не существовало вовсе? Не существовало и раньше — тогда, когда предметом моей болезненной одержимости была сводная сестра. Но это было совсем иное. Она не вызывала тех бурных эмоций, что нужны для создания поистине великого произведения. Она была лишь драматичной куклой, жалкой Джульеттой, страдалицей, тоскующей по ласкам никогда не виданных рук, жаждущей любви не по расчёту. Истинное вдохновение — нечто иное. Это белоснежный ангельский образ, хрупкое создание, будто сотканное из хрусталя. Оно отражает мою собственную изломанную душу, словно зеркало, заставляя её страдать и одновременно жаждать большего. Он — всё, что я когда-либо искал. Он моя муза, моя нежная мелодия, полностью состоящая из минорных аккордов. Да, он — воплощение самого минора: мелодичный, и в то же время меланхоличный. Его голос — тихий, слегка высокий, и этот тембр будто въедается в сознание. А глаза… Серые, как туман, они затмевают мой разум. Их хватило, чтобы вызвать во мне звериное желание заполучить его любыми способами: купить, словно продажную игрушку, окружить ложной лаской, запереть в доме, лишив возможности общаться с другими. Я привык получать то, что хочу. А он — мой самый сильный наркотик. Отказаться от него значит умереть, и, пожалуй, проще погибнуть от передозировки, чем смириться с мыслью о его отсутствии. Время приближалось к назначенному часу, а сил наряжаться не было. Я решил — будь что будет. Быстро залачил волосы, натянул новую рубашку из бутика, а сверху первый попавшийся пиджак, классические брюки. Сел в такси, прекрасно понимая: домой на машине я уже не вернусь ни живым, ни хотя бы целым. Поездка тянулась мучительно, медленно. Казалось, мой унылый настрой сам замедлял стрелки на часах. Опоздать на столь важное мероприятие было бы позором. Ведь я родом из интеллигентной театральной семьи, где воспитание и репутация значили всё. Кто бы мог подумать, что в такой семье вырастет бесполезное, чёрствое и бессердечное отродье? Всё моё детство прошло в заботе: я был тем самым «сокровищем», которым гордились и которое баловали. Помню, как мама мыла меня после грязных прогулок, укутывала в полотенце, поила молоком с мёдом, очень мерзким на вкус, но сладким от её заботы. Тогда я казался им главной надеждой. Но отец умер от остановки сердца, а мать исчезла бесследно, будто её никогда и не было. Я не долго страдал: меня усыновили друзья родителей, всегда занятые работой, а я стал приятелем их трёхлетней дочери Алисе. Она стала мне сестрой, другом, слушателем моих первых глупых повестей. Теперь она журналистка, вечно в разъездах, и наши разговоры превратились в редкий обмен вежливыми фразами. Семья ускользнула, как песок сквозь пальцы, а вместе с ней и иллюзия привязанности. Женат я был лишь один раз. Но она была не девушкой, а красивой оболочкой: она была словно изумрудная кукла. Совершенная, но пустая. Я разбил её так же легко, как хрупкую вазу, оставив ни с чем. Возможно, жалею только об этом — хотя жалость моя не более чем тень воспоминаний. Такси остановилось у ярко освещённого здания. Я бросил крупную купюру и вышел, не попросив сдачи. Охранник у входа окинул меня презрительным взглядом и кивнул в сторону входных дверей. Внутри зал засиял: тяжёлые люстры, длинные столы с изысканными блюдами, и даже шоколадный фонтан. Дамы в дорогих нарядах, мужчины с надменными лицами. Всё это богатство казалось ненастоящим.  —“Орфей ДеРосс. Премного рад знакомству, милая леди.“ —“Моё имя — Орфей ДеРосс. Имею честь узнать Вас поближе.“ —“Изгибы вашего тела напоминают мне скрипку. Не позволите пригласить вас на танец?“ Ни одна из встреченных мной женщин — ни доктор наук, ни певица, ни танцовщица не имела того огня, которого я ждал. В их глазах не было искры. И тогда появился он. Сначала я услышал музыку: сложное переплетение аккордов, исполненное с вдохновением и страстью. А затем увидел его. Пианиста, тонкого, собранного, с лицом, освещённым светом и вниманием очарованной его мелодиями толпы. Казалось, сам воздух вокруг него начал тихонько подпевать в такт.  Я не терял времени, с двумя бокалами белого вина подошёл и подал руку. Его ладонь была тёплой, осторожной. Он с недоверием глянул на меня, но протянул хрупкую ладонь в ответ, положив её на мою. — У вас талант, — произнёс я, чувствуя, как стучит моё сердце. — Честно, я никогда не слышал ничего более мелодичного. Это ваше произведение? — Да, — кивнул он, смутившись. — Моё последнее. Кстати… я читал один из ваших романов. Он вдохновил меня. Вы настоящий романтик. Я не сдержался, почти выкрикнул: — Невероятно! Значит, мои усилия были не напрасны. Могу ли я узнать ваше имя, мой Купидон? Он неловко помахал головой, и отвёл взгляд, будто стесняясь: — Фредерик. Фредерик Крейбург. *** С тех пор мы были неразлучны: я всегда забирал его после рабочих собраний, когда спрос на работы был меньше обычного. Заезжал к нему практически каждый день, он играл мне свои творения, а я внимательно слушал, целуя его в знак благодарности. Мы обсуждали всё на свете, и мне нравилось то, что он был живым. Мне нравилась его начитанность, особый талант, скромность и интеллект. Про семью он умалчивал, но когда я задавал вопросы, по реакции было видно, что всё не очень гладко. Каждая наша встреча вызывала во мне бешеный азарт. Хотелось отдать ему всё на свете, посвятить все книги, чем я активно начал заниматься… Только его присутствие вдохновляло меня.  Я понимал, что если его не будет рядом, я просто сойду с ума, поэтому вскоре предложил ему съехаться. Тогда моя жизнь заиграла новыми красками, и я понял одно: я счастливый человек на всём белом свете. По началу всё было слишком ванильно, и мне нравилось добиваться его доверия, искать слабое звено и выводить на нежности. Натура скромная, но поверьте на слово — стоит нажать на нужный рычаг, и он станет вашим личным, ласковым очарованием. Мы любили друг друга, мне безумно нравилось смущать его сладкими, а иногда и грязными словами, от которых у него сводило ниже живота.  У него была скромная привычка, о которой знал только я: когда он скучал по мне, вместо звонков он садился за инструмент, и с ещё большим энтузиазмом создавал яркие пьесы, а вечером играл их мне вдвойне эмоциональнее, чтобы заполучить мою похвалу. Моя бывшая жена и рядом не стояла с ним, со временем я убедился в этом полностью. Она вечно занималась своими насекомыми, изучая их в малейших деталях, будто бы там есть что найти. Мне приходилось терпеть её перепады настроения, прощать обиды, а вскоре и любить взамен. Она была скучной даже в сексе: послушно делала всё, что я прикажу, была и тихой и громкой, хлопала своими влюблёнными глазками. Мерзко, в отличии от моего обожаемого Фредерика. Мне нравилось выбивать из него новые крики, разбавляя их нежными толчками, словами о любви. Видеть, как он выгибается под моими руками, пальцами и языком.  И с каждым днём я понимал, что моя зависимость от него становится только больше. Я не могу думать ни о чём другом. Мне стало сложнее работать, ведь мои страхи грызли меня. Я стал ревновать, ужасно. Когда видел, как кто-то хвалил его на праздниках и корпоративах, хотелось вырвать им глотку. Он убеждал меня в том, что всё нормально, но мне было недостаточно обычных слов. Я хотел чтобы он доказывал раз за разом, что полностью принадлежит мне одному, но ограничивать в общении с другими тоже казалось неправильным.  Однажды он не выдержал и стал спорить со мной в ответ, отстаивая свои права. Я жутко взъелся, и будто сам не свой бросился на него, со всей силой схватив за волосы. Меня не хватило на большее, я осознал что вообще творю. Он ушёл в комнату и не выходил до утра. Тогда я впервые почувствовал, будто мы не созданы друг для друга. Его совершенно не колышет моё состояние, да вообще ничего кроме музыки, а я мучаюсь от боли в груди, наблюдая за тем, как он постепенно отдаляется от меня.