Лаванда

***

— Ваше Величество, какой оттенок угоден вашему глазу? — Что?.. Дорогая моя, я надеялся, что найду в ваших покоях тихое пристанище. Мне угодно, чтобы вы выбрали цвет, который нравится вам самой. — Разве вы не видите, что каждый из этих лоскутов чудесен? Я не могу обидеть ткачих-искусниц своим решением. Это ведь несправедливо… — Несправедливо, что вы считаете, будто я в праве их обидеть. — Да может ли кто быть обиженным на Ваше Величество? — Я слышу насмешку в этих словах. Питер оторвал взгляд от письма. Королева стояла у окон и смотрела на солнце сквозь тончайшую ткань. — Говорите, сударыня, говорите. В чём я виновен перед вами? Она оглянулась через плечо и улыбнулась с той весёлостью, что всегда с лихвой заменяла ей смех. — Вы слишком милы, Ваше Величество; я ничего такого не имела в виду. Я лишь желаю, чтобы вы подсказали мне цвета празднования теперешней осени. — И вы слишком милы, — улыбнулся Питер. — Я ведь укрылся у вас именно из-за этого безумия, дабы иметь возможность спокойно справить дела, — он указал на стопку писем, которые ждали скорого ответа. Сьюзен сочувственно кивнула. Она подошла, накинула ему на плечи ткань цвета морской глубины и поцеловала его в затылок. — Я бы сделала всё сама, если бы не повелось с юности, что распоряжаться проводами Вакха — ваша неоспоримая привилегия. Я могу единственно слукавить, что все указания, отдаваемые мной, являются вашими. — Слукавить… — эхом вторил Питер. Посланцы, которые забрались южнее всех известных земель, сообщали, что не возвратятся домой прежде зимы. Письмо от них было нацарапано на скорую руку, отправитель многого не договорил, будь то по своему умыслу или по чьей-то нетерпеливой воле, и Питер был вынужден слукавить, чтобы в сердце его дорогой сестры не поселилось страха: — Наш брат не прибудет на проводы, как бы ему ни терпелось возвратиться, а потому вы вольны притворяться, как угодно. Ведь никто, кроме него, и не подумает уличить вас в таком деле. Как и ожидалось, она огорчилась. — Прошёл год с тех пор, как мы виделись!.. Меня так терзает мука, что я его не узнаю вовсе, Ваше Величество... От него ли письмо в ваших руках? Дайте мне взглянуть! — Пожалуй, я откажу, иначе вы смоете чернила слезами, — с улыбкой сказал Питер, скручивая письмо вновь и пряча его в рукав, однако, хмурясь. Это дело следует обсудить не со Сьюзен. — Вознадеюсь, что к зимним празднованиям я успею на него наглядеться, — тихо промолвила она, рассеянно и невесомо поглаживая Питера по голове. — Но… он не явится к Рождеству, Ваше Величество? Не сможет? Расскажите мне, как есть. Она снова оставила мягкий — он всю ночь прометался в попытках вспомнить нужный эпитет, и лишь под утро он нашёл: мамин — поцелуй в его волосах, а потом села рядом с ним за стол. И отняла у него из руки перо. И взяла его руку в свои ладони, выжидательно заглянув в глаза. — Расскажите, пока нас никто не тревожит. А я, в свою очередь, укрою вас здесь как можно дольше от тех страстных менад. — Благодарю. Виноградные лозы, служащие им подобием одежды, плохо справляются со своим предназначением, — устало отозвался Питер, пожав её пальцы. — Вы хотите знать об Эдмунде… Не могу поведать вам так много, как вы того жаждете, друг мой, потому как вести обрывочны. Гонец… ах, право, вы же не знаете!.. Гонец сейчас на смертном одре… Путь его был неблизок, и он вынес не одну и не две бури. По прилёте оказался помешан рассудком. Издавал не слова, а лишь клёкот. Но разум сам по себе не покинул его — это видно в его глазах: в них горят мука — невероятных душевных сил мука — и такая глубокая тоска! Он… Нет, нет, не стоило говорить вам, вы напуганы, что же это я... — Продолжайте, прошу, — сказала Сьюзен. — А на бледность мою не глядите, мне не страшно, только горько и безмерно жаль маленького друга. Никак ему не помочь? Питер покачал головой. — Если так… допускаете ли вы, что те, кто остался… — В письме Его Величество изъясняется довольно бодро и сетует только на ветра, которые осенью не дуют с юга, — он задорно вскинул брови, как бы говоря: «Вы же знаете нашего брата». Но в глазах его, верно, не было надлежащих искорок. Сьюзен, именно что напуганная рассказом о гонце, встревоженная вестями, жадно ловила чёрточки его мимики и всё ждала, когда он заговорит напрямоту. Неубранные кудри, которые прыгали у её щёк от дыхания и улыбок минутами прежде, теперь застыли, словно по приказу, вся живость сошла с лица, оставив на нём только острое беспокойство. Это значило, что Питер проиграл это сражение, как одно из многих, что вёл со своей сестрой. Победою в них было наблюдать её безмятежность вкупе с искренней увлечённостью простыми заботами, так что приходилось искать в себе крупицы актёрства, чтобы ничего не разрушить. Поражением было изматывающее денное и нощное бдение сестры, взваливающей на себя всё и целиком, пребывание её в премноженной готовности, казалось, к любому обороту дел, пусть и к командованию войском. Однако тогда Питер заполучал и преданейшего друга, жалеть о котором покамест не приходилось. Под её испытующем взглядом он позволил себе сделать вдох чуть длиннее, чем ему было положено, и серьёзно заговорил, отбросив осторожность: — Предстоит решить, как поступить с ответом. В строках письма не прячется ни единого намёка на смену распорядка переписки: Его Величество не просит ни подмоги, ни совета, — это лишь исправное сообщение о положении дел. О том, что его флотилия задержится, он излагал мне свои опасения прежде, поэтому я к сим сведениям был готов, да, да, прошу у вас прощения, дорогая сестра, — винясь, добавил Питер, когда Сьюзен вскинула брови. Он продолжил: — Видимой причины посылать ответ у меня в настоящий момент нет, — не сомневаюсь, наш прозорливый брат на такой исход и рассчитывал. — Один вид гонца оказался красноречивей письма, — заметила Сьюзен, старательно отгоняя картины, нарисованные воображением со слов Питера. — Верно. Несомненное предупреждение, предназначенное, однако, для чего? Это случилось до или после его взлёта с королевской руки? Сьюзен стиснула его ладонь и неверяще взглянула на него. — Уж не думаете ли вы, — строго начала она, — что Эдмунд знал, что с гонцом случится нечто ужасное, и отправил его прямиком на погибель затем лишь, чтобы напугать нас предостережением? Так ли вы думаете, Ваше Величество? Смеете ли так думать? — Сдаётся мне, храбрая птица сама вызвалась совершить подвиг. Вам не хуже меня и брата известно, как силён дух у наших друзей, — прикажите отсечь мне голову, если это не так, — сказал Питер. — Будет вам шутить! — нахмурилась Сьюзен. — Я ручаюсь жизнью за любого подданного Нарнии, потому что они так же поручатся за меня. Это не слова, — самым серьёзным тоном возразил Питер. — Я ручаюсь вам за брата: он обдумал многое, пока не выбрал сей наиболее благоприятный или вовсе единственный путь. Однако, душа моя, мы с вами беседуем теперь не о том, о чём бы следовало… Он замолк, потому что Сьюзен мельком склонилась и коснулась губами тыльной стороны его ладони. Она замерла в смиренной склонённой позе, беззвучно бормоча, ресницы на прикрытых глазах трепетали, а кудри вновь запрыгали по щекам. Питер, не желая мешать этому неясному действу, подождал, пока Сьюзен не открыла заблестевшие глаза. — Вы больно растрогали меня своими речами, Ваше Величество, — объяснила она, — мне оттого захотелось помолиться за вас с Эдмундом. Не обессудьте, я не буду покойна до тех пор, пока не увижу его живым и невредимым. Питер ласково, но с некоторой жалостью сжал её ладонь. Как бы ни боготворил он всеобъемлющее сострадание сестры, он знал, что Эдмунд ни на миг не сожалел о перепавших на его долю испытаниях и, более того, повздорил бы со всяким, кто бы сожалел вместо него. — Но что же вы предпримите, сэр? — Сьюзен смотрела на него во все глаза. — Позвольте узнать, предвещая созыв круга, каково ваше мнение? — Я бы без промедления выслал соглядатая, коли не имел бы опасений подвергнуть его той же неведомой напасти. Всё же нет ясности, можно ли этого избежать. — А быть может, то, что случилось с гонцом, и не связано вовсе с Эдмундом. Возможно, это совпадение, случайность, происшедшая по пути… — Да, дорогая моя, — Питер ответил усталой улыбкой, — а потому нам, стратегам и рыцарям стола Аслана, придётся рассматривать строки, написанные братом, под увеличительным стеклом. Кто знает, в какие слова он запрятал всю суть, да и запрятал ли хоть сколько-то. Озабоченность никак не сходила с лица Сьюзен. — Эдмунд должен был рассчитывать и на тот исход, при каком мы всё же не сумеем разобраться в его тайнописи. Ибо, если он этого не предполагал, думается мне, брат переоценил наши способности. — Нет. Не ваши, — несколько сухо отрезал Питер. — Только мои. Он мягко отнял свою ладонь у сестры. Кивнул ей, подразумевая, что разговор об Эдмунде окончен. Стопку писем, принесённую сюда королём, наконец побеспокоили, и Питер с головой ушёл в чтение. Сьюзен осталась подле него. Она направила свой взор к окну, — это была единственная сторона замка, откуда не было видно море, зато на бессчётные мили простирались леса. Листва теперь расцвечивалась в осенние ноты и редела; дриады собирали листья и облачались в пронзительно прекрасные одежды, чтобы напоследок свести сатиров с ума и заставить их бессонно томиться всю зиму. По замку разносились радостные визги вакханок, зазывающих своего господина на грядущий пир… — Что ж, тёмно-синий? — спросила королева, поправив нежный лоскут ткани у брата на плечах. — Прошу прощения?... — Питер оторвался от дел. — Ах, вы вновь об этом. Мои предпочтения не столь утончённы, сколь ваши, однако… Не кажется Вашему Величеству сей цвет довольно угрюмым для подобного случая? — Решать по-прежнему вам, сэр. Но я предлагаю избрать «угрюмый» тон как скорбную дань уважения славной птице. Питер поднялся брови, смотря на решительность Сьюзен, и начал: — Не думаю, что… Но весёлые, даже, скорее, возбуждённые голоса захохотали совсем близко. Сьюзен нахмурилась. Едва она поднялась с места со словами: «Есть резон напомнить нашим гостьям о приличии», — дверь в покои королевы распахнулась, да так, что с грохотом ударилась о стену. Негодованию Сьюзен не было границ. И Питер был уверен, что она тотчас сослала бы невоспитанных хохочущих девиц убирать гномьи норы, если бы толпу не возглавляло солнечное личико их младшей сестры-королевы. — Король Питер! — вскричала Люси, завидя его за небольшим столиком, который в летнюю пору использовали лишь для ваз с фруктами, а теперь он был сплошь устлан пергаментом. — Я совсем не удивлена, что вы спрятались здесь, но огорчена, что вы не оповестили меня! Мы с дамами с ног сбились, ища вас! — тон её был звонок и пронзителен, но глаза светились озорством: ей было только в радость порезвиться. Она подбежала к Питеру и ухватила его за руки, разгорячённая бегом, увлечённая эдакой игрой. — Дорогая Люси, — строго обратилась к ней Сьюзен, — подобные… непоседливые выходки доставляют Его Величеству неудобства. Сьюзен покосилась на менад, не посмевших войти, но взгляды их оттого не стали менее острыми и алчущими. — Я только на минутку, сестрица, — улыбнулась Люси. И затем она поддела пальцем тончайшую ткань на плечах Питера и с удивлением спросила: — Это что же, сэр, вы хотите проводить владыку веселья и раздола этим мраком?! — Это, мой друг, вовсе не моя идея, — отозвался Питер. По некоторой неловкости, с которой Сьюзен приняла взгляд младшей сестры, Питер мог понять, что у Сьюзен не было в мыслях рассказывать ей о причинах своего выбора. Напугать любимую маленькую Люси накануне празднества, поселить в её душе страх в пору, когда последнее тепло до весны покидает Нарнию, Сьюзен никогда бы не нашла в себе сил. Поэтому она слегка повела плечом, словно бы выражая безразличие, и промолвила: — Велите, как вам угодно. — Ох, милая Люси, что вы наделали, — засмеялся Питер, — отныне придётся мне своими силами управляться с чередой будущих торжественных дел, ведь вы оскорбили вкус Её Величества! Трудно помыслить о более жестоком наказании за нанесённую обиду, не правда ли, королева? Не покидайте меня, душа моя! Сьюзен умильно смежила веки, но прыснувшие визгливым смехом менады переполнили её терпенье, и она двинулась к ним с намерением отчитать их в пух и прах и приставить к какому-нибудь занятию. Питер с миг глядел ей вслед, а затем развернул наконец клочок бумаги, который исподтишка сунула ему в ладонь Люси. — Это записка от лекаря, — пояснила сестра, сразу же по уходе Сьюзен снявшая личину веселья, — но я теперь и без неё скажу, ведь я думала, что не удастся переговорить с тобою с глазу на глаз. — Скончался, — Питер пробежал глазами по бумаге. — Увы. — Люси сделала медленный шаг и обняла его за шею. Питер позволил ей ласково прижаться: Люси всегда свысока смотрела на церемонии. — Чудесный сок огнецветов спасает от телесных недугов, но вот раны душевные остаются им не тронуты, — Люси обняла его крепче: она не проронила ни слезинки, когда бедный сычик испустил дух — всё для того, чтобы сохранить свежий цветущий вид, ибо дело было государственной тайной. Ей следовало успокоиться и теперь, чтобы не расплакаться. — Верю, что в стране Аслана его встретят достойно… — Это несомненно, — подтвердил Питер. Смурным взглядом он смотрел сквозь бумагу с косым почерком лекаря, думая о письме Эдмунда. Брат отсутствовал подле него столь долго, что Питер приноровился обходиться без его отменной сообразительности, однако теперь он остро ощутил, что военному кругу без него придётся нелегко. Допускать, что с южной флотилией всё в порядке, не считая задержки из-за ветра, было сущим вздором; это могло служить каплей утешения для королевы, но в любых иных думах отражало бы лишь вопиющую безответственность. Люси отстранилась от брата. Её пылкое задористое лицо как-то смягчилось, и в глазах Питера она приобрела необыкновенное сходство со Сьюзен. — Сэр, — начала она и улыбнулась, слегка смутившись, что её голос подрагивал; затем она справилась с собой и продолжила: — Сэр, не омрачайте празднование сестре, прошу вас. Позже я ей всё поведаю сама, обещаю вам, я одна приму удар её возмущения, только позвольте ей насладиться последним теплом года, раз уж мы с вами более не вольны сделать то же в полной мере. Сестре и без того довольно дней, проведённых в тревоге, а что, как загодя она обнаружит, что дорогой Эдмунд, быть может, попал в беду? Не желаю видеть её опечаленной в восхитительный день, — завершила просьбу Люси, переводя дыхание. Она внимательно смотрела Питеру в глаза. — А что до цветов, коли Сьюзен вам более не пособник… — Люси задумчиво оглядела покои сестры, а потом с удивлением и восторгом всколыхнула подол своего платья: — Лаванда! Превосходный цвет, Питер, сэр, не находите?! Такой лёгкий и светлый, как вера в новый день! Это значит: мы прощаемся, но уверены, что непременно встретимся! Наш добрый друг, коего мы провожаем до следующих солнечных деньков, точно будет доволен, — Люси хотела кружить по комнате, но Питер не поддался её уговорам и не поднялся с места, так что ей пришлось плясать вокруг него. В дверях, держась изящной ручкою за стену, стояла возвратившаяся Сьюзен. Её рассеянный взгляд, с которым она глядела на радостную младшую сестру, сделался серьёзным, стоило ей посмотреть на Питера. «Не говори ей», — гласил он, и король мысленно покачал головой: сражение за правду с Люси он проиграл ещё прежде. — Как пожелаете, милые леди, как пожелаете, — промолвил он тихо, ругая самого себя. Если надлежало ему быть честным, он должен был признать: Эдмунда и правда не хватало.