Это страшно

Это случилось ещё зимой, после Нового года. Разумовский тогда проверял, что пишут о нём в соцсетях: поверили ли в его смерть, как относятся – частично ради подстраховки, частично из интереса – и случайно нашёл тот пост. Публикацию с фотографией его снимка ещё из детдома – кто-то как-то откуда-то его откопал. И подпись. Что-то вроде “Это толстенький малыш вырастет и откроет свою соцсеть. А потом взорвёт и поубивает кучу народу”. В комментариях кто-то особенно умный написал: “Разумовский стал стройным, когда вырос, смешно, что он был толстым в детстве“. Вот и всё. Причем остальные комментарии из тех, что он прочитал, были либо вообще не о его теле, либо о том, что толстым он вовсе не выглядит даже на этом снимке. Но Серому тогда стало неприятно, жутко и как-то обидно. Хотелось, чтобы этот пост срочно исчез – и из социальной сети, и из его воспоминаний, чтобы его никогда не существовало. Серый вспомнил, как однажды в школе какая-то девочка сказала, что не хочет сидеть с ним за партой, потому что он толстый. Разумовский и сам не хотел с ней сидеть, учительница посадила, да и девчонка сама была далеко не красавица – худая, как щепка, низкая и вся как будто бы высушенная. С ней сравнить, так любого можно записывать в толстяки. Услышав слова девочки, учительница, которая была не совсем дюймовочкой, несколько удивилась и поспешила оспорить её заявление, встав на сторону Серого, так что его даже не оставили наедине с этой фразой – но девочку учительница не пересадила. Абсолютно идиотская ситуация, глупо даже говорить. Разумовский догадывался, что в то время он выглядел как совершенно обычный здоровый ребёнок, не толстый и не худой. Он тогда не придал этому эпизоду большого значения, но запомнил накрепко и, как оказалось, помнил до сих пор.

***

На улице холодает, пешие прогулки становятся менее заманчивыми, но около часа в день Серый на них неизменно тратит, кутаясь в куртку и шарф. В верхней одежде не так заметно, насколько всё плохо, особенно если штаны не в облипку, перчатки или карманы скрывают неестественно тонкие руки, но его выдает осунувшееся лицо. Дома неплохо работает отопление, но он всё равно надевает огромный свитер или ходит завернутым в мягкий плед. Ноги холодные, ночью всё чаще мёрзнет, иногда перед тем, как уснуть, ему нужно сперва отогреть эти ступни-ледышки. Во сне закидывает ногу на Олега или подальше на ком одеяла, Волков ловит в себе ощущение, будто сквозь плотную ткань пижамы его обнимает скелет с крошечными комочками мышц кое-где. Неужели выпирающие кости и позвоночник, проступающий на спине – это красиво и сексуально? Красиво – это смотреть на него, не думая, как бы он только дожил до утра и как же всё это исправить.

***

Разумовский шагает мимо шеренги зданий в сторону дома. Холодный ветер режет по спине. На улице вечереет, периодически мимо проходят поодиночке и группами люди, откуда-то долетает собачий лай. Впереди из-за угла появляется и идёт вперёд пара – брюнет и девушка с рыжей причёской чуть выше плеч. Оба одеты значительно легче Сергея, девушка заливисто смеётся. Разумовский поправляет вязаный шарф. Вечером Серый, обнимаемый одеялом, устраивается с ногами на диване в гостиной и рисует кое-как сидящего рядом Олега. Он делал это уже много раз и, кажется, мог бы с закрытыми глазами вывести профиль по памяти, хотя художественного образования не имеет. Серый ерзает, стирает случайную неудачную линию и уточняет массу волос. Олег смешно шевелит ноздрями и вопросительно смотрит. – Ещё полминуты. Можешь говорить, – Сергей поднимает глаза от блокнота. – Нос чешется. Разумовский закатывает глаза, наклоняется к Олегу и чешет, затем возвращается и начинает быстрее проводить грифелем по бумаге. По отношению к самому себе Серый чувствует себя… странно. Это не похоже на ненависть, хотя, возможно, она просто хорошо прячется. Скорее кажется, что его преследует иррациональный страх. Необходимость постоянно бороться. Как будто постоянно нужно сверяться с воображаемым образом, чтобы соответствовать. Как будто иначе и невозможно жить. Следующий месяц ознаменовывается тем, что Серый начинает пить меньше чая и кофе. Зато воды теперь много пьёт. Если несколько лет назад, до ссоры, Олег мог бы шутить, что его основное топливо – мотивация, сахар и кофеин, то за счёт чего Разумовский держится теперь, думать не очень хочется. Если бы Серый ел что-то более сложное, чем, например, йогурт без добавок или варёная брокколи, можно было бы, наверное, подмешивать что-то покалорийнее в пищу, только он, скорее всего, заметил бы и просто не стал это есть. Да и доверие тогда было бы утрачено окончательно. На Сером уже свободно сидят крошечные размеры, брюки S едва не падают и собираются пустым тканевым пузырём сзади. Он пытается всё равно носить некоторые старые вещи, которые ему особенно нравились, но они висят на нём, как на вешалке. Переодеваться старается в одиночестве, может быть, не хочет лишний раз показывать Олегу, как выглядит без одежды, и провоцировать его на далеко не приятные разговоры и действия. Не хочет показывать, насколько он опять похудел, хотя тот всё равно замечает, как прощупываются кости и высыхает лицо. Олег не знает точной цифры, но понимает, что по калориям Серый ест в день явно меньше тысячи.

***

Олегу жутко проверять, насколько похудел Серый. Кажется, ему не хватает килограмм десяти, не меньше, а скорее больше, и Волков знает, что обязательно нужно проверять, но ему просто страшно. Страшно, как не было ни за кого. Потому что что же он сделает, если увидит, что Серый весит килограмм пятьдесят? Нужно будет насильно тащить в больницу, слыша крики, клятвы и мольбы, видя животный ужас в глубоко запавших голубых глазах, сдавать на руки врачам и оставлять там, не находя себе места. В горле собирается тугой, вязкий ком. Придётся ещё сильнее бояться. Истерики у Разумовского становятся частым явлением. Поводом служат, как правило, напряжённые разговоры о его весе и питании, попытки его запугать. Накричавшись, он, как правило, начинает жалеть о своём поведении и извиняться, но выглядит всё это дико, пугающе. Олег заходит в ванную невовремя и замечает Серого без одежды. Вернее, сперва – отражение, затем поворачивается и понимает, что зеркало полнит. В жизни всё ещё хуже. Серый втягивает живот. Ему не нужно ничего втягивать, живот даже в расслабленном состоянии впалый, ямка под рассаду, висит за скалой выступающими рёбрами, кости таза торчат. Если втянуть, он вовсе приклеивается к позвоночнику, выглядит, как если бы кто-нибудь просто стёр половину его тела там большим круглым ластиком, закрыл бумажным кружком. Появляется жуткое ощущение, будто у Серого вдруг исчезли внутренние органы, потому что Олег не может представить, как они поместились туда. Серый потом говорит об этом – оказывается, у него есть фотографии. “Живот не плоский, есть ещё небольшой бугорок, вот здесь, даже видно, как он надут”. Бугорок заметить с первого раза невозможно, хотя бы потому, что общая картина бьёт сразу под дых. Может, этот бугорок – это уже желудок. Кто вообще решил, что тело строится и измеряется по линейке? “Ой, нет, я так спину выгнул, поэтому он такой впалый. Блин, с другим ракурсом надо сфотографировать”. Олегу хочется плакать и выть, как собаке, срываясь на истерический смех. Игрок честно проверяет и ищет, но, как и следовало ожидать, подходящей кандидатуры таким образом не находит. Что ж, попробовать стоило. Теперь остаётся только выбирать врача из интернета по отзывам и образованию. Проблема только в том, что тогда придётся либо Серому фильтровать базар, либо Олегу – объяснить мозгоправу медленно и доходчиво, что с ним произойдёт, если он их выдаст. И заплатить за молчание, но, к счастью, они легко могли себе это позволить. Олег вспоминает время после Сибири. Было ли это похоже на то, что происходит сейчас? Да, нет, не полностью. Тогда Олег тоже боялся за Серого, тогда тоже было невыносимо трудно и тоже приходилось нести на себе слишком многое, потому что Разумовский был не в себе и Волков не доверял ему. Но теперь дела обстоят как будто немного иначе. Теперь Серый не кажется – по крайней мере, до начала истерик – откровенно сумасшедшим, он не бредит, не переключается, но одновременно не понимает чего-то совершенно очевидного, в упор не видит. Как будто в нём что-то внезапно заклинило, только одну шестеренку заело, но эта шестеренку – жизненно необходимая.

***

Волков печально смотрит на кружку чая у Серого в руках. Законную вторую кружку за день – первая была за завтраком. Они сидят вместе в гостиной. – Почему ты не можешь питаться нормально? Серый поворачивает голову к нему. – Тогда мне не будет нравиться, как я выгляжу. А ещё боюсь, что если начну есть, не смогу себя сдерживать и слишком много наберу. – А если я буду отмерять тебе порции? Серый тревожно качает головой. – Не надо. Пожалуйста. Олег думает какое-то время. – Серый, послушай… Я точно знаю, что ты сможешь сбросить обратно, если вдруг каким-то образом наберешь слишком много. Хотя я и уверен, что этого не произойдёт. Но это не главное. Для меня ты будешь красивым всегда. Разумовский находит его кисть, и они берутся за руки. – Спасибо, Волче.

***

Они записывают наконец Разумовского к психотерапевту, находят раскрученный центр и договариваются о встречах раз в неделю. На первом сеансе Серый просто рассказывает, что происходит, иногда его о чем-нибудь спрашивают или просят уточнить. Говорит, как началось, как питается, сколько весит, устраивает ли его своё тело. Рассказывает, что иногда ест слишком много, но обычно не испытывает чувства вины, что иногда сам планирует это, чтобы проще было держаться дальше, а иногда просто себе разрешает, что рвоту он вызывать обычно не пытается, да и не получилось бы, а слабительные не пьёт. По итогу беседы ему выписывают антидепрессанты и дают листок с предварительным диагнозом: анорексия и атипичная булимия. Разумовский смотрит на него пустым взглядом, как загипнотизированный. Булимия – это ужасно стыдно, это отсутствие силы воли, это позор. Нужно лучше следить за этим. В результате такого решения Серый больше месяца не устраивает “перерывов” от диеты вообще, а есть начинает всё меньше. Спасибо, доктор, помогли. Но обо всей этой цепочке причинно-следственных связей Волков узнает значительно позже. – Олег, мне плохо, – Разумовский только что сделал зарядку, заходит на кухню, где Олег готовит себе завтрак. Сам Волков тренируется обычно днём. Олег хмурится. Серый стоит, сцепив руки вместе, в глазах – тревога. – Что такое? Тошнит, голова болит? – Мне страшно, – Разумовский смотрит измученно. – Меня как будто трясёт, я не знаю, как прекратить это. Волков пытается сохранять спокойствие. – И чего ты боишься? – Не знаю, – Серый мнётся. – Набрать. Ужасно. Это кажется неуместным до ужаса, но Олег чувствует, как внутри просыпается злость. Почему, находясь в смертельной опасности, Серый больше всего боится набрать?! Это жутко, неправильно, несправедливо. Разумовский закусывает губу, жмурится и переминается с ноги на ногу. Подвывает. Ему должно быть чертовски плохо, и Волков не представляет, как помочь. – Может быть, это из-за лекарств? – Олег не спускает глаз с Серого. Какого хрена им не дали телефон врача на такой случай?! Волков делает единственное, что может сделать сейчас – обнимает Серого и начинает поглаживать по спине, шепчет. – Потерпи немного, пожалуйста, это пройдёт. Тише, тише, родной. Всё будет хорошо. Он даже не может сказать, что то, чего боится Разумовский, не произойдёт, что Олег защитит его от чего угодно. Потому что Серому действительно жизненно важно набрать. Потому что дело не только в весе, но и в его отношении к нему. Потому что Олег не знает, как защитить Разумовского от его собственных иррациональных страхов. Позднее, когда Серый успокаивается, Волков находит в Интернете отзывы на таблетки, которые выписали Разумовскому. Выясняется, что у некоторых они вызывают побочные эффекты. Почему никто их об этом не предупредил?! Когда на следующий день история повторилась, они решили отметить препарат, не консультируясь с психотерапевтом. Во время второго сеанса Серый проходит тестирование. Врачам заплатили достаточно, чтобы не разглашать, что бы лишнего там ни повылезало. Через несколько дней приходят результаты. Разумовский после этого какое-то время ходит как в воду опущенный, Олег хмурится и сжимает кулаки, не уверенный, стоит ли спрашивать.

***

Они садятся в машину, возвращаясь из магазина. – Тебе написали что-то не то? – Олег поворачивается в его сторону, решившись наконец задать вопрос. Серый фыркает, дергая плечами. Молчит. Уже вечером, видимо, обдумав всё окончательно, подходит к Волкову, пока тот смотрит что-то в компьютере. – Олег, давай поменяем мне психотерапевта. Пожалуйста. Разумовский закусывает губу. – Хорошо. С этим что-то не так? – Олег встаёт со стула лицом к нему. Серый морщится. – Я не знаю. Может быть, так и задумано, но после сеансов мне хочется разве что утопить и себя, и врача в придачу. Волков хмурит брови и сопит. – Он что-то такое тебе сказал? – Ничего особенного. Просто раскрыл мне глаза, какой я ужасный на самом деле, а как справляться с жестокой правдой, не рассказал. – И что же с тобой не так, по его мнению? – Я приношу всем страдания. И, знаешь, на всех мне плевать на самом деле, но я не хочу приносить беды тем, кого я люблю. А там, в Венеции… я мог тебя убить, – у Серого пересыхает горло. Волков кладёт руку ему на плечо. – Серый, этого не случилось. Всё хорошо. Сейчас ты не подвергаешь меня опасности. Кроме того, это был даже не ты. Я знаю, что у тебя есть особенности. Но это тебя не определяет. Ты сам решаешь, как тебе действовать. Ты в ответе только за свои поступки. Не за абстрактные качества или желания. И пока ты не делаешь ничего, что бы мне навредило. Олег вздыхает, они вместе садятся на кровать. И ему вдруг становится горько и страшно. Надо попробовать снова. Надо попробовать ещё тысячу раз и ещё придумать хоть что-нибудь, чтобы Серый не исчезал. Не просыпался сквозь пальцы. Олег берёт его за руку, тонкую и холодную. Со второго раза им больше везёт. Серому снова выписывают антидепрессанты, только на этот раз свой номер телефона врач даёт. Разумовский внимательно читает инструкцию, сидя за кухонным столом, после чего поворачивается к Олегу. – Тут в побочных эффектах набор веса, – голос звучит взволнованно. Олег подходит ближе, наклоняется над бумажкой и ищет на ней слова, так напугавшие Разумовского. – Серый, тут ещё нарушение мочеиспускания написано. Тебя только это пугает? Разумовский шутку не оценивает. – Я напишу врачу. Мне тоже это полотно не очень-то нравится, – Олег указывает глазами на список побочных эффектов. – Может быть, это какая-то ошибка. Добившись ответа от психотерапевта Сергея, Волков начинает подозревать, что в принципе все препараты, направленные на улучшение работы психики – это примерно как бомба для всего организма, которая, скорее всего, не рванёт, но если всë-таки бахнет, инициатору приёма безумно жаль. Только альтернативы особо не отыскать, оставлять Серого без медикаментозной помощи решительно не рекомендуется. Олег пытается убедить его принимать лекарства (вызывающие глаукому, тошноту, диарею, запор и дальше по списку с разной степенью вероятности). – Слушай, ну ведь не можешь ты набрать вес без еды. Это же таблетка, а не плов сублимированный. – Да хоть бы и плов. С моим ростом это должен быть казан плова, – внезапно поддакивает Разумовский. Теперь главное, чтобы не начались математические вычисления, сколько именно килограммов плова должно быть в одной таблетке. – Ну да. Серый, прошу тебя. Серый мнётся. – Ладно. По утрам по четвертинке таблетки в течение недели. Потом – по половине. Потом по одной. После сеансов нового психотерапевта Серый явно чувствует себя вполне себе хорошо. Только есть всё равно не начинает. Побочных эффектов от таблеток почти не появляется. Приступы тревоги несколько раз, но врач выписывает дополнительные таблетки, которые помогают с ними справляться. Возможно, причина тревоги и не в лекарствах, у Разумовского наверняка уже что-то не так в организме, и психика говорит: “Отбой!” Серый всё меньше рассказывает, но при этом кажется, что и работает меньше, машинально и не вовлеченно почти. Олегу сложно сказать, чем он занимается целыми днями. В очередном фильме, который они смотрят с Олегом, Разумовскому больше всего западает в душу одно: там персонажи едят. Не так, как он, с подсчетами и как можно меньше, просто едят. Внутри неожиданно поднимается нечто вроде обиды, чувства несправедливости и протеста: почему они могут есть по-человечески, не запариваясь, а Разумовский нет? Чем он хуже? Подсчёт калорий, раньше казавшийся необходимым, теперь просто сводит с ума. Серый чувствует себя связанным бесконечными вычислениями и измерениями, он понимает, что не сумеет есть больше, если будет знать, сколько именно это “больше” в калориях. Как будто числа держат его мёртвой хваткой. Пока он съедает столько же, сколько вчера, лучше – ещё меньше, он чувствует гордость, радость, удовлетворение. Но как только калорий оказывается больше, тревога хватает его за горло и трясёт в разные стороны. Исключение – праздники, когда он “выключает” свой внутренний калькулятор. Так тоже случается не всегда, иногда он уже потом пытается примерно прикинуть, сколько съел, но это происходит тогда, когда тревога уже начала разрастаться, и легче от этого не становится – он только снова и снова пытается доказать себе, что не сделал ничего неправильного и невозможно набрать за один день, снова и снова борясь с сомнениями. После каждого доказательства тогда как будто бы появляются новые аргументы против, а неуверенность только крепнет. Всё это постепенно наводит на новую и неожиданно смелую мысль, которая постепенно зарождается где-то внутри – что если вообще не считать? Олег никогда ничего не подсчитывал, но выглядит замечательно. Серый догадывается, что большая часть окружающих людей не страдает этим.

***

Собственная свадьба кажется Олегу странным событием. Практически без подготовки, конечно же, без гостей – изначально они сомневались, что им оно нужно вообще. В чужой стране, под чужими именами, только подставлять друг друга документами, через которые можно будет узнать, что они вместе. Узнать легко по фамилии, так что они оставляют разные, догадаться по обручальному кольцу. Серый всё равно счастлив, да и Олегу, признаться, приятно в какой-то мере, хотя и формальность, да. Они радуются, но радость эта отдаёт гнетущим чувством напряжения, намекающим, что нельзя чересчур расслабляться, и мягко напоминающим, почему на самом деле они решились на это прямо сейчас. Из-за этого ощущения, мысли, которую не хочется проговаривать, но которая висит в воздухе и которую они оба в некоторой степени знают. Из-за того, что иначе можно не успеть. Из-за того, что родственнику проще пробиться в реанимацию. Серый почти не досадует на отсутствие масштабной культурной программы, приземляясь на пурпурные простыни двуспальной кровати. Будь он в порядке, первая брачная ночь точно прошла бы по всем правилам, а утром они, счастливые, долго нежились бы в постели. Однако Серого уже, наверное, полгода ничего не возбуждает, а Волкову не до этого, да и смотреть лишний раз на голого Серого нет желания. Смотреть на него, прикасаться к нему и не думать о том, в какой они заднице, стало невозможно. Они всё же решают не ложиться сразу. Серый подкатывается к Олегу, обнимает его костлявой рукой и предлагает: – Может, посмотрим что-нибудь? Засыпают они сильно заполночь. Подбородок Разумовского утыкается Олегу в плечо, и Волков сонно проводит рукой по тыльной стороне его кисти.

***

Олег разговаривает с психотерапевтом Серого, консультируется по поводу больницы. Отправлять туда Разумовского нет никакого желания, Волков понимает, что ничего приятного его там не ждёт и это для него будет пыткой. Кажется, он просто не сможет Серого сдать туда, в очередное заключение, зная, что там ему будет плохо. Однако есть вероятность, что скоро это станет единственным правильным решением. – Я должен вас предупредить, – Олег слушает, сидя в небольшом кабинете напротив врача. Серого уже отпустили – главное, чтобы не подслушивал – а Олегу нужно узнать, как идут дела, – Если он поедет в больницу, его там будут кормить насильно. И для человека, который боится есть, это, скорее всего, окажется довольно мучительно. Конечно, нам нужно постараться, чтобы до этого не дошло, но он не говорит мне, сколько весит, а по его виду можно догадаться, что дело плохо. Боюсь, если он в скором времени не начнёт есть сам, его придётся госпитализировать. Ему я сказал, чтобы чересчур не боялся, хотя это и не самый приятный опыт. Нет смысла его пугать. Волков, сглотнув, кивает головой. Решение принимать Олегу, они это уже обсудили. Отвественность на нём. Но если Серый окажется в больнице, его уже оттуда не выпустят, пока не посчитают нужным. Не в таком состоянии. Так что не будет пути назад. По крайней мере, Разумовский, скорее всего, будет жив. Волков знает о случаях, когда люди, пролечившись в больнице, выходят оттуда и снова перестают есть. Потому что на самом деле не всех там вылечивают. Олег теперь много об этом знает. Он читает форумы, сайты, статьи, пытаясь разобраться, выудить нечто полезное, больше узнать. Садятся в машину в неуютной тишине. Серый пытается немного её разбавить, но разговор не клеится, и он бросает попытки. Может быть, боится, что Волков начнёт высказывать ему то, что сейчас у него в голове, опять обвинять и ругаться. Неуютно и грустно. Вечером пишет Игрок. Неожиданно он включается в ситуацию, может, из дружбы, а может, просто из приличия. Волков не привык делиться своими проблемами, но теперь ему хочется чувствовать, что он не один. Теперь – опять – он – ответственный, а Серый не в себе. Впрочем, ответственным он стал давно. Но уже второй раз после Венеции он становится единственным ответственным, а это уже значительнее тяжелей. Нельзя ныть, нельзя жаловаться, нельзя давать слабину, нужно быть сильным и уверенным. Если на самом деле ты не такой, нужно притвориться как следует. “Ну как он?” – светится на экране. “Плохо. Почти не ест. Были у мозгоправа”. Он отправляет сообщение и печатает следующее: “Я искал больницу. Нашёл, кажется, приличное место, куда его можно отправить, но мне кажется, я не смогу. Ему ведь действительно плохо будет”. Через какое-то время приходит ответ. “Слушай, я не знаю, насколько всё хреново, если это спасёт ему жизнь, то придётся. Мне в принципе сложно представить, как человек может добровольно себя до истощения довести, а я многое видел. Смотри по ситуации. Может быть, мозгоправ ему всё на место поставит за пару недель, и без больниц обойдётесь”. Олег набирает “Спасибо” – и решает ещё чуть-чуть подождать. Таблетки и терапия действительно могут начать действовать. Наверное, стоило уговорить Серого обратиться к специалисту раньше, и Олег пытался, но это, кажется, было невыполнимой задачей. Отведи он его к психотерапевту насильно, вряд ли это принесло бы плоды.

***

Уменьшение показателя на весах сопровождается теперь у Разумовского не только дебильной, бессмысленной и иррациональной радостью, но и плохо осознаваемой мыслью: “Это становится опасно”. Такая мысль не вызывает эмоций, сильного страха, пробуждения, желания с сегодняшнего дня начать исправлять ситуацию. Почти никакого отклика не приходит. Просто сигнал сохранившегося рассудка, основанный на прочитанных статьях и просмотренных сайтах. Ещё на словах Олега, который, увидев такое, скрутит его и отправит в ближайшую больницу без права оттуда уйти. Ощущений от этого, будто читаешь, что где-то в другом городе сбежал из зоопарка престарелый орангутанг – практически никаких. Сквозь туман что-то пытается достучаться, старается вернуть осознание, но лишь слабый шелест доносится и виднеется эфемерный мираж-силуэт. Это будто бы понарошку. Это просто игра. Единственное, что позволяет его степень вовлечённости – назначить день и сорваться, чтобы замедлить процесс. Вот смешно, люди обычно казнят себя за срывы, а просто немножко больше поесть должно казаться событием не таким уж ужасным. Видимо, он отличается. А может, первый психолог был прав, и это все-таки булимия – об этом лучше не думать. Он же не вызывает рвоту, так? И не так часто срывается, и почти себя не винит. Значит, анорексия. Уже привычнее называть это так. Уже глупо отнекиваться. “Только бы не умереть” Рекомендуют обычно принять своё тело любым, полюбить его. Принять то, что имеется сейчас – одно дело. И, вообще-то, полюбить это тело получаться не должно тоже – где обязательный симптом, ненависть к себе? Ещё одно подтверждение того факта, что он неправильный анорексик. Может, сбросить ещё немного и правда звучит заманчиво, но он не проклинает свою нынешнюю форму, как все. Но речь сейчас не об этом. Если он начнёт есть, тело неизбежно изменится. И новое он уже вряд ли сможет принять. Он достаёт телефон и набирает в поисковике “истории переживших анорексию” – может быть, это даст мотивацию. Вылезает несколько ссылок с подборками, истории, в целом, похожи одна на другую, хотя, конечно, есть исключения. Рассказы принадлежат в основном молодым девушкам, часто подросткам. Основная структура понятна: насмешки или нелестный комментарий, голодание либо крошечное количество калорий за день, иногда – диеты из групп в соцсетях, спорт до потери пульса, попытки родственников помочь. Потом у людей случается озарение. После первого обморока или после того, как увидят больницу, внезапно они включаются и понимают, куда зашли. В редких случаях не внезапно, а постепенно и в ходе долгой работы с психотерапевтом, но у таких, похоже, чаще случаются рецидивы, а в худшем случае они так и не излечиваются. Он приходит к трем выводам. Первый– озарения у него пока нет, а второй – в больницу он не особенно хочет. Третий – у этих людей дела были значительно хуже, чем у него. Его ограничения кажутся рядом с этим смешными. Он определённо недостаточно анорексик.

***

Они собираются вечером в гостиной, чтобы посмотреть “Властелина Колец”. Чтобы позвать Разумовского, Олег заходит на кухню, где тот, с мокрыми после ванной волосами, сидит за столом и ест половинку яблока. Половинку. Даже не целое. – Я сейчас приду, Волче, пять минут, – Серый пытается не выглядеть виноватым, ещё не уверенный, будет Волков злиться или нет. Он приходит в комнату в старой футболке, которую покупали в прошлом году. Олег помнит, что тогда не нашлось свободного размера и она сидела почти в облипку, но смотрелась всё равно хорошо. Раньше на Сером хорошо смотрелись даже самые неожиданные вещи. Теперь казалось, что в эту футболку поместилось бы двое таких же Серых. Забавная надпись на ткани выглядит неуместно, как анекдот в реанимации. Из рукавов торчат худые, тонкие, как карандаши для его рисунков, руки. Таким можно представить Кощея Бессмертного, но не любимого человека. Серый, забравшись на диван, пытается удобно усесться – на коленях чересчур жестко, если согнуть ноги и положить в сторону друг на друга, жёстко уже ногам, он устраивается в позе лотоса и сразу же накрывается пледом – слишком холодно, как всегда.

***

Это случается утром. Серый обычно не прячет свои рисунки или скульптуры, показывает их иногда. Наброски, портреты по памяти, странные существа. Это всегда несло в себе нечто особенное, говорят ведь, что творчество должно идти из души. Блокнот лежит на диване открытым, и Олег не чувствует себя в чем-то виновным, когда берёт его, даже почти не думая. Пролистывает несколько страниц. Замирает. Нет, портреты там есть, конечно же, но не только, и в целом их не так чтобы много. Серый рисует еду. Почти весь блокнот заполнен ею. Пончики с потекшей глазурью, картошка фри в картонном кармашке, кусочек пиццы. Именно то, что он сейчас ни за что бы не съел. Олег смотрит на эти картинки, проводит пальцем по одному рисунку, будто так можно коснуться чего-то глубже бумаги, помочь. Почему-то именно это кажется особенно страшным. Как будто болезнь завладела Серым настолько, что даже в творчество, в одну из самых сокровенных вещей просунула свои когтистые лапы. Как будто она даже это отобрала. Олег идёт за Серым в другую комнату. Собственный голос звучит инородно, как будто принадлежит не ему. – Вставай на весы. Серый вздергивает голову, в глазах читается страх. – Олег, не надо, только не сейчас. – Прямо сейчас, Серый. Мне надоело на это смотреть. Или ты сейчас взвешиваешься, или мы едем в больницу. Серый смотрит всё так же испуганно. – То есть если я взвешусь, не едем? Что бы там ни было? Всё равно пытается торговаться. Волков берёт его за руку и чуть ли не силой тащит к весам, стараясь не вслушиваться в бесконечное “Олег, Олег, пожалуйста, обещаю, я начну есть” – сыпящееся на него градом. Вставая на плоскую чёрную поверхность, Серый закрывает глаза. – Только не говори мне, сколько, пожалуйста. Появившееся число кажется ненастоящим, невозможно маленьким. И тут Олега накрывает. Он ругается. Он начинает кричать. Громко и страшно, как чудище из какой-нибудь сказки. “...Почему, только я понадеялся, что мы наконец-то сможем жить нормально, ты придумал способ себя угробить? Я не хочу, чтобы моим следующим подарком тебе было место на кладбище!” А потом уходит на кухню и долго плачет. Кажется, будто несколько часов. Он давно должен был отвезти Серого в больницу. Давно. Да, там ему было бы плохо, да, возможно, после возвращения Разумовский бы ненавидел и Волкова, и себя самого, да, он бы злился. Но над ним бы больше не маячила смерть! Разумовский подходит тихо и гладит его по спине.Потом шёпотом просит: – Дай мне последний шанс. Олег горько усмехается перед тем, как зайтись новой волной болезненного плача. И клянётся себе, что это и правда в последний раз. Что, если слова Разумовского останутся просто словами, они завтра же поедут в больницу. В тот день Серый много ест. Олег не радуется этому и не делает преждевременных выводов, один день ничего не значит, это может быть просто уловка, срыв. Но на следующее утро с замиранием сердца ждёт, когда Серый, закончив зарядку, пойдёт на кухню, чтобы узнать, чем же он собирается завтракать. Разумовский открывает холодильник и осматривает полки – а затем поворачивается к Олегу и спрашивает: – Пожаришь мне яичницу? У Волкова уголок губ слегка поднимается. – Конечно. Просто яйца, или что-то добавить? – Если есть, помидоры, хлеб, сыр, – Серый говорит как-то несмело, будто боится, что внезапно Олег откажет, но этого не происходит. – Тогда сделаю на двоих. Волков ставит чайник и начинает готовить. Серый вертится рядом, слоняется по кухне туда-сюда, не то коротая время, не то сжигая калории. Олег ещё не уверен. Через какое-то время Волков предупреждает, что всё готово, и они садятся завтракать вместе. – Олег, можешь меня сфотографировать? – Серый смотрит вопросительно. Просьба кажется несколько странной, но Волков соглашается и берёт телефон. Галерея пополняется снимком худющего Разумовского с тарелкой еды. – Я хочу, чтобы осталась на память. Они начинают есть. После завтрака Волков приглядывает за Серым, смотрит, уже знающий о таких фокусах, чтобы он не пошёл блевать. Однако этого не происходит, Разумовский мирно рисует в блокноте, потом отправляется на прогулку. Весь этот день проходит спокойно, как и следующий. Олег боится, что это временно. Что Разумовский продержится пару дней и снова начнёт голодать. Но он не начинает. Как будто у Серого за один день поменялись настройки, которые так долго не удавалось изменить. Ещё Олег боялся, что после такой адской диеты организм Серого просто не выдержит, если он начнёт есть. И риск действительно был. Но им повезло. Разумовского снова тянет на сладкое. Олег никак это не комментирует, готовит, что просят, боясь сказать лишнего. Таблетки Серого начинают повышать аппетит, а контролировать себя после всего произошедшего Разумовскому трудно. Появляются отёки, тело меняется достаточно быстро, но зато двигается Серый куда быстрее и пропадают бородавки.

***

Слезы текут ручьями из голубых глаз, жемчужинами скатываются по щекам и падают на колени. Длинные, но ещё достаточно жидкие волосы с одной стороны заправлены за ухо, а с другой висят рыжим полотном, пряча лицо. Он был красивым. Он всё испортил. Почему нельзя было просто держать себя в руках? У него же так хорошо получалось! Ему так нравилось своё костлявое отражение в зеркале, своё истощенное тело, своя узкая талия. Джинсы комком валяются в углу. Серый купил их несколько дней назад, а сегодня случайно увидел размер. Слишком большой. Почему нельзя было хотя бы набирать вес помедленнее? Остановиться раньше, до того, как ему перестанет нравиться? И в глубине души он знает ответ. У него просто не было ни сил, ни желания. Он устал окончательно. Устал от контроля. – Серый? – Олег приоткрывает дверь и заходит в комнату. – Эй. – Он осторожно садится рядом. – Что случилось? Плечи сотрясаются в рыданиях. – Я, – голос прерывается всхлипом, – чувствую себя толстым. На меня уже не налезет нормальный размер. – Серый, ты вовсе не толстый, – Олег берёт его руки в свои. – Честное слово. Ты самый красивый из всех, кого я когда-либо видел. Тебе просто непривычно, потому что раньше ты был как скелет. И размер тебе подходит нормальный, просто для тебя норма не такая крошечная. И в этом нет ничего плохого или постыдного. Это просто условность. Ты прекрасен. Волков подносит его руки к своему лицу и аккуратно целует. Серый вытирает слезы и ложится на плечо Олега. Ночью Олег мысленно молится: “Только бы теперь всё было хорошо. Только бы не обратно”.

***

Следующим утром Олег просыпается только немного раньше Серого и какое-то время лежит рядом с ним, обнимая. Серый тёплый и родной, волосы рассыпаны по подушке, грудь мерно вздымается. Кажется, можно больше не бояться, что он внезапно рассыпется у тебя на руках. Но можно ли? Олег не знает, верить ли своему счастью, радоваться ли, что всё закончилось, ведь закончилось явно не всё. И неизвестно, когда появится следующий триггер. Не потянет ли Серого на новый круг. Разумовский приоткрывает глаза, просыпается, подползает поближе и носом тычется в шею, сопит. После завтрака Серый успевает немного порисовать. Новых изображений еды в блокноте больше не появляется, только люди и какие-то существа. Чистые страницы начинают заполняться быстрее, в последние дни похудения даже на рисование его почти не хватало. Думать хотелось только о еде. Только думать о ней или есть, ничто другое не завлекало его. Это звучит ужасно, но это так. Болезни нужен был только раб, а не личность, только слабая тень. И эта личность постепенно растворялась в болезни. Серый отгоняет тяжёлые мысли. Худые силуэты всё ещё кажутся более привлекательными. Он говорил Олегу, что истощение всё ещё видится ему чем-то прекрасным. “Помнишь Венеру Боттичелли? – сказал он тогда. – Она ведь никогда не была костлявой. Я не знаю, почему тебе так кажется, извини. Может быть, тебе нравится то, чего сложнее достигнуть, потому что это позволит тебе гордится собой. Но я могу сказать точно, что это необъективно. Мода меняется, а красота бывает разной.“ Уголки рта Разумовского дрогают. Олег проходит мимо. – Будем собираться? Серый кивает. Они одеваются и едут в торговый центр. Серому нужна новая одежда, а от старой пора избавиться. Они набирают вещей, Разумовский старается не смотреть на размеры, прикидывая на глаз перед тем, как примерить, чтобы не расстраиваться. Олегу тоже берут кое-что. Перекусывают в небольшой кафешке. Вечером ещё можно успеть дописать код и посмотреть что-то с Олегом. Серый потягивает сладкий напиток через трубочку. Он лишился тела, которое ему нравилось. Что он имеет теперь? Всё остальное.

***

Кажется, Разумовскому становится лучше, но он продолжает переживать. Регулярно повторяемый вопрос: “Олег, я ведь не толстый, правда?” – в первые дни ремиссии вызывает у Волкова нешуточную тревогу, но он теперь превращается в до боли привычный ритуал. Ответ отпечатался на подкорке. “Нет, любимый”. “Нет, ты самый красивый на свете “. “Нет”. Всё что угодно, только бы Серый наконец понял всё. *** Они сидят дома и пьют чай. На улице окончательно воцаряется холод, но Серый всё равно не кутается так же, как раньше. – Знаешь, я подумал, – В голосе проступает волнение. – Идти к сильному дефициту, худобе – это не только не есть. Держаться как раз не так сложно. Нужно следить, чтобы никто не заметил, сколько ты ешь, постоянно надеяться, что пронесёт, постоянно считать и об этом думать. Разум будто концентрируется только на этом, других мыслей почти не приходит, нужно специально стараться, чтобы думать о чём-то, кроме похудения и еды. Мне невероятно обидно и стыдно говорить об этом. Всё время стараться двигаться, пытаться хотя бы немного заниматься спортом, пока на периферии летает мысль, что ты, может быть, помрёшь скоро и хорошо бы этого не допустить. Никуда не сходить почти. Работать не получается. Я подумал, может быть… ни одна фигура такого не стоит. Мне не кажутся слабовольными те, кто на это осознанно не идёт. – Мне тоже не кажутся, – Олег молчит какое-то время. – Серый, послушай. Я не могу понять, я ведь всегда говорил тебе, что ты самый лучший. Что же пошло не так? Разумовский опускает голову и грустно пожимает плечами. – Ты повлиял в наименьшей степени, ты вообще был идеален. Просто я помнил, что казался красивым до тюрем, когда был худым. И тебе казался красивым тоже. Сперва я просто боялся это потерять. Боялся, что толстым я никому не понравлюсь, ни тебе, ни даже себе. Что мне от себя станет противно. Я стал питаться правильнее, и чувствовал, что теперь себе нравлюсь. А потом мне захотелось это усилить. Сперва это тяжело, когда ещё не до конца решился, жалеешь, срываешься, а в какой-то момент просто смиряешься и как будто больше даже другой возможности нет, нет варианта от этого отказаться. Если сам управляешь своими действиями, то никто за тебя ничего не испортит. Ты не сорвешься, если не сорвешься, это ты решаешь. Понимаешь, когда уже в чём-то себя ограничиваешь, дальше не так тяжело. Если ты всё равно не ешь сладкое, заодно можно отказаться от жареного. Большой разницы не почувствуешь, так запреты и так. Раз в любом случае ты вынужден что-то себе запрещать, то какая разница? Я старался только, чтобы не приходилось совсем голодать, выбирал наименее калорийную пищу, чтобы хоть чем-то заполнить желудок, не чувствовать голода, чтобы психологически было проще, потому что я всë-таки ем, что – неважно. Олег смотрит на него ошарашенно. – Серый, это кошмар. Я даже не знаю, что ответить, но каждый раз, когда я вспоминаю то время, мне плохо становится. Я всё ещё боюсь за тебя. Серый молчит несколько секунд, перед тем как неуверенно сказать: – Извини. Волков вздыхает. – Не извиняйся. Ты же знаешь, что не виноват.

***

По словам Серого, в тот день, после которого началась ремиссия, никакие шестерёнки в его голове двигаться по-другому не начали. Рычажок не повернулся, он всё ещё хотел быть худым. Просто испугался больницы. И очень устал худеть. Разумовский теперь избегает смотреть на себя без одежды. Старается отводить взгляд. Покупка новой в большинстве случаев приносит не лучшие эмоции, особенно если она маломерит. Остаётся подтверждать слова Серого о моде на героиновый шик и о том, что мир катится в небытие, которыми он пытается сам себя успокоить, и говорить, что человек с телосложением Серого и нормальным здоровьем не может носить xs. Получается плохо, но в какой-то момент Разумовский просто отвлекается. – Я теперь не могу смотреть, как ты готовишь, – жалуется Серый, пока они пьют чай. – Вернее, на тебя самого могу, но не на сковородку с едой. Сразу появляются мысли о том, сколько в этом калорий и что мне лучше поменьше съесть. Я понимаю, что это не такая большая проблема, просто это напоминает, что со мной всё ещё что-то не так. – Ты говорил об этом врачу? – Олег ставит чашку на стол. Серый понуро качает головой. – Но я не представляю, чем тут можно помочь. Пока что я даже не готов пробовать, слишком боюсь, что меня накроет. Волков осторожно заправляет волосы Серого ему за ухо, слегка касаясь щеки. Кладёт руку на плечо. – Дай себе время. Я думаю, в конце концов всё или почти всё пройдёт, просто постепенно. Ты очень долго был не в порядке. Но ты не должен бояться рассказывать что-то своему психотерапевту. Он же не может заставить тебя делать что-то, если тебе некомфортно. Мы платим ему достаточно, чтобы он это понимал, – на последней фразе Олег смеётся. Серый прижимается к нему и оказывается в тёплых объятиях.

***

Они засыпают вместе, обнявшись на большой двуспальной кровати. Волков чувствует под своей рукой тёплый бок Разумовского, смотрит на немного отечное, но всё ещё самое красивое на свете лицо и чувствует что-то наподобие трепетной благодарности за своё счастье. – Красивый, – голос Олега раздаётся в ночной тишине. – Родной, любимый. Самый очаровательный. На губах Разумовского появляется улыбка, глаза счастливо сверкают.

***

Серого раздражает, чуть ли не с ума сводит, когда на упаковках на самом видном месте крупно пишут массу и калорийность, когда их пишут в меню на сайте доставки прямо под блюдами. Это заставляет его думать о том, не слишком ли много он ест. Наверняка кому-то другому подсчёт калорий помог бы не переживать лишний раз о том, не наберёт ли он, но с Разумовским это так не работает. Серый точно знает: стоит ему начать контролировать своё питание, и он уже не остановится. Меньше всегда лучше. Разумовский старается бороться с этой идеей, не поддаваться ей, но он не сможет смириться с мыслью о том, сколько ест, если узнает цифры, и хотя бы крошечными шажочками начнёт идти к дефициту. Опять. По той же причине он больше не встаёт на весы. Боится увидеть точные данные.

***

В кабинете прохладно, но это не причиняет дискомфорта, холод теперь исходит снаружи и не проникает внутрь так глубоко, там не задерживается. Значит, он выздоравливает. Значит, он больше ест. И футболка сидит иначе. Почему это так быстро пришло? Ведь можно было набирать медленнее. Серый, согнув ноги, садится за стол. Это тоже теперь ощущается по-другому, он чувствует, даже не нужно смотреть. Мерзко. Неприятно. Это отёк от таблеток, конечно же, это отёк, но не только? На мониторе замечает яркое пятно стикера – его точно не было раньше. С зелёной бумажки глядит весёлый простенький лис, нарисованный ручкой, только с бровями, очень похожими на его, с сердечком и подписью: “Самому красивому лисёнку”. Серый горько улыбается и закрывает лицо опирающимися на поверхность стола руками.

***

Постепенно рацион Разумовского начинает выглядеть более адекватно. – Все нормальные доходят ниже. Потерял бы ещё килограмма три, можно было бы успокоиться. А так это ещё не анорексия. Одно название, – Они гуляют вдвоём, и Серый негромко заговаривает. – Ещё три килограмма, и ты бы умер. Ты бы и так мог умереть, если бы чуть дольше был в таком весе. Ты мог просто упасть и поехать в реанимацию в любой день. А потом, возможно, было бы уже поздно. Даже если бы ты выбрался, начались бы последствия, которые уже не убрать. Если такие и выживают, не знаю, сколько они живут после этого. Не уверен, что кто-то следит. Разве оно того стоит? К тому же, ты уверен, что смог бы остановиться через три килограмма? Ты дошёл до параметров для госпитализации, даже ниже, и сейчас снова думаешь, что можно было ещё меньше. Я читал эти истории. Не нужно на них равняться. То, что ты тогда не дошёл до больницы, значит, что твой организм настолько сильный, что смог с этим справиться, а не то, что ты похудел недостаточно. Ты был истощён. Разумовский прикусывает губу. – Знаешь, меня всё ещё накрывает иногда. – Я думал, тебе стало лучше. Серый качает головой. – Вроде бы да, но не совсем. Меня не отпустило. Мне казалось, что должно случиться какое-то озарение, какой-то “вжух”, чтобы я сразу всё понял и переключился. Но никакого “вжух” не случилось. Я просто испугался больницы. И очень устал худеть. Они гуляют на набережной. Вечернее небо растекается над водой и крышами домов, глубокое, отдающее мокрым морозом. Тёплая рука Серого прячется у Олега в кармане, переплетенная пальцами с его собственной. Разумовский задумчиво смотрит себе под ноги. –Мне ведь до сих пор кажется, что это было красиво. В какой-то степени. Я просто пытаюсь держаться. Олег не знает, что на такое отвечать. Только грустно вздыхает и, подумав, шепчет еле слышно. – Пожалуйста, держись. Я не буду говорить, что знаю, как тебе тяжело, знаю только, что это должно быть ужасно. Но мне больно было смотреть, как ты исчезаешь. Невыносимо. Поэтому, Серый, пожалуйста, держись. И спасибо, что стараешься. Разумовский иногда думает о том, что произошло и что происходит сейчас. Неприятное чувство зазывает на новый круг самобичевания и насилия над собой, но пока что проигрывает в битве. Сеансы психотерапии начинают давать плоды. Становится лучше не только в плане питания, теперь он больше не боится потерять контроль и навредить Олегу. Может быть, когда-нибудь ему станет настолько лучше, что перестанет хотеться худеть до костей и смертельная худоба не будет казаться идеалом, к которому необходимо стремиться. А может быть, нет. Но в жизни есть слишком много действительно важных вещей и самый важный для него человек. Ради них он будет держаться.