Это страшно

– Волче, давай выпьем? Они только что вернулись домой, на улице солнце клонится к закату. Разумовский поводит плечом, заискивающе смотрит огромными на худом лице, но всё ещё лучистыми голубыми глазами. – Только не натощак. Взгляд застревает на этих голубых лучиках, острых чертах лица, алой линии губ. Волков, слегка наклонившись, касается их своими, оставляя едва заметный поцелуй. На кухне они открывают бутылку красного. На Сером сиреневая блузка и брюки, волосы спускаются рыжим шёлком. Теперь тонким, но всё равно самым драгоценным. Можно представить, что всё в порядке, вечер рисует для них эту мягкую иллюзию, и Олег не может ей не предаться. Не представить, что Разумовский здоров. Первое время Серый, давно не пивший, смакует каждый глоток, но постепенно ускоряется и молниеносно пьянеет. – Олег, ты знаешь, что ты у меня самый лучший? – Серый, подвыпивший, обнимает его спереди за плечи, покачиваясь, и прижимает к себе. – Я без тебя бы пропал. – Я ведь без тебя тоже, – Олег кладёт руки ему на лопатки и держит так, пока Разумовский не отстраняется. Серый водит носом по его лицу, улыбаясь, затем отходит, чтобы взять свой бокал. Допив его, Серый пытается танцевать. На кухне не слишком просторно, но это его почти не смущает, хотя несколько раз он и задевает мебель. Он не лукавит и совершенно честно закусывает, но его всё равно развозит в дрова. Серый шатается, облокотившись о кухонный гарнитур, потом переползает за стол, затягивая за собой и Олега, глупо шутит, смеётся и вообще много говорит. Этот пьяный флирт не раздражает, нет, это просто… непривычно. Волков пьянеет куда слабей Разумовского. Алкоголь приятным вихрем кружится в голове, запуская лёгкий водоворот, но почти не притупляет сознание. Серый жуёт конфеты и запивает вином. Красная жидкость в бокале как будто светится изнутри рубином, перетекая по сосуду, и он какое-то время наблюдает за этим, придерживая под наклоном за стеклянную ножку. Поворачивает слегка то в одну сторону, то в другую, прилипая к этому зрелищу, как завороженный. Через пару минут его губы подергивает разнеженная улыбка. Он делает вялый глоток, облокотившись на стол, собирает губы, будто для поцелуя, но смотрит скорее задумчиво, чем романтично. Впрочем, это быстро меняется. Окно синеет и пахнет прохладой. Открытое, потому что Разумовскому вдруг становится душно – наверное, на воздухе алкоголь должен быстрее выветриться. Когда Серый уже едва не лежит на столе и больше не порывается продолжать их маленький праздник, Олег поднимает его со стула и дотаскивает до спальни, где тот ложится на спину, раскинув руки в разные стороны. Ловит хитрым взглядом Олега и, с трудом поднявшись, тянется к нему руками. Поддаваясь ему, Олег наклоняется вперёд, позволяет схватить себя за футболку и, качнувшись, потому что Разумовский тянет его вниз, ложится рядом. Серый обвивает его костлявыми конечностями и жарко сопит. Пахнет вином и шоколадом. Иллюзия медленно растворяется, но Олег держит её, как тёплое лоскутное одеяло, за лоскуток с вышитой надписью “Всё хорошо”.

***

Худеть Серый не прекращает. Делает он это медленно, не минус десять за две недели, просто постепенно всё сильнее себя ограничивает, и после каждого такого шажочка назад пути к ранее актуальным правилам уже нет. Разве что “праздники”, когда он ест, что влезает, а наутро снова переходит на дефицитарный рацион. Какое-то время, даже довольно долгое, вес может оставаться более-менее неизменным, но всё равно недостаток энергии и законы физики в какой-то момент побеждают организм с его попытками сохранить оставшееся здоровье, и Серый снова теряет килограмм-два. Нередко это происходит как раз после срывов: запланированных, импровизированных – неважно. Это больше не краткосрочная диета, чтобы влезть в джинсы, не быстро проходящая глупость. Серый медленно исчезает. И Волков боится сказать себе прямо, что это теперь стабильно. Разумовский сам, кажется, не стремится к быстрым и чётким результатам, даже не выглядит недовольным своим телом, но не слезает с этой иглы. Частично стесняется “праздников”, потому что тогда себя вовсе не контролирует. В такие дни иногда кусочничает дополнительно втихаря, когда Волков не видит, будто боится, что Олег скажет: “С тебя достаточно” – и запретит ему есть. Олег, если честно, об этом думает – голодающим ведь нельзя сразу много давать. Может, если запретить Серому резкие перепады, он начнёт больше есть в обычные дни? Но, с другой стороны, Серый ведь не совсем голодает. И что-то подсказывает, что даже с таким подходом недоедать он не прекратит, слишком зашёл далеко и слишком упёртый. А отбирать у него еду… Олег не сумеет. Он теперь постоянно усталый и раздражительный. Раньше работать мог под любой аккомпанемент, от громких разговоров до дрели соседа, злился, только когда уже был на взводе или измотан. Теперь Олег слишком громко моет посуду на кухне, отвлекает, когда убирается в другой комнате. “Как будто все звуки сразу в голову залезают, и от них никак не отвлечься”. Панацеи вроде здорового сна и витамина D, конечно же, не работают. Теперь Серому иногда нравится помогать Олегу с готовкой чего-нибудь вкусного, если это не придётся потом есть или если срыв на сегодня или завтра уже запланирован. Олег сперва слабо надеется, что это хороший признак и так Разумовский улучшит свои отношения с едой, но на самом деле это всего лишь ещё одно проявление его тяги к пище – хочется её готовить, рассматривать, смешивать продукты, главное – не есть. Они заходят в парк аттракционов – Разумовский предлагает, а Олег решает, что это неплохая идея для разнообразия. Погода жаркая, солнце сияет ярко, обдавая искрящим теплом. – Пошли туда, – Серый указывает на американские горки, с которых доносятся звуки проезжающей вагонетки и приглушённый визг. Они покупают билеты и встают в очередь. – Мне кажется, я сто лет ни на чем не катался, – вспоминает Разумовский. Ну да, когда ему было. – Я тоже, – Олег легонько задевает его кисть своей. На наемнической службе не до таких развлечений. Аттракцион оказывается не очень страшным, но Волков кричит для приличия, а на выходе они оба вдруг начинают смеяться. – А куда ты хочешь? – интересуется Серый, заправляя прядь волос за ухо. Оглядевшись, Олег тянет его на самые высокие горки. Потом – на внушающую страх одним своим видом штуковину, подбрасывающую сиденья наверх и отпускающую в контролируемое падение. Спустя несколько аттракционов причёска у Разумовского окончательно превращается в рыжее не пойми что, а связки порядком устают от визга и крика. Они оба могли бы прокатиться на всём подряд, не открывая рта, но на аттракционах полагается кричать во всё горло, иначе невозможно прочувствовать нужные эмоции. – Купим сладкую вату? – они, отдышавшись, прогуливаются по парку, и Серый ловит взглядом маленькую тележку. Голубые глаза загораются. Видимо, сегодня хороший день. Они ещё минут пятнадцать гуляют по парку, Разумовский быстро справляется с ватой и предлагает пообедать в пиццерии. Кроме ваты, от которой Олег с разрешения Серого тоже успел откусить, они оба с завтрака ничего не ели. Когда они находят место, Разумовский долго и внимательно изучает меню, но определиться с выбором ему оказывается настолько тяжело, что на двоих они заказывают три небольшие пиццы и десерт. Серый ест быстро, как будто пытаясь попробовать как можно больше, при этом умудряясь поддерживать диалог. Дома Серый садится рисовать, потом сидит за ноутбуком, и так проходит время до ужина, после которого за чаем он умудряется умять ещё тонну сладостей. Ночью собираются в спальне с ноутбуком и включают “Тёмного рыцаря”. Серый жуёт мороженое из картонной банки, и оно, похоже, занимает его гораздо сильнее сюжета. Потом ложится рядом с Олегом в кровати. – Не хочу, чтобы день заканчивался, – и в этой фразе прячется столько грусти, что Олег сам теряет связь с фильмом и какое-то время не может вернуть своё внимание на экран. Поворачивается к Серому, накрывает тёплой рукой его худой бок и поглаживает, не зная, что сказать. Через несколько часов Серого начинает тошнить. Олег сонно разводит сорбент, притаскивает в ванную стул и стоит рядом с сидящим на нём Разумовским, пока тот устало постанывает, пока ему не становится лучше и они не переползают обратно в кровать. Волков практически полностью уверен, что это не отравление – просто с непривычки справиться с таким количеством сладкого и жирного организму тяжело – но он никак это не комментирует. Утро Серого начинается с ласк и долгой зарядки, только после последней можно поесть. Он несколько минут грустно смотрит на холодильник, в котором ещё остались купленные вчера, после заезда в пиццерию, сладости – пока медленно ест свой йогурт с низким содержанием жира, запивая слабеньким чаем. Диета собственного изобретения продолжается. Серый отказывается от всех занятий, предполагающих долгое сидение на месте. От долгих поездок. На редкие “дела” Олег его больше не приглашает: боится, что тот отстанет, не успеет вовремя среагировать, что не хватит силы в том, что осталось от мышц. Сами дела удаётся проворачивать чисто, без лишних жертв и по-тихому, только новые Серый находит достаточно вяло. Потому что не Петербург? Может, частично и так, только теперь, кажется, и Родина его не особо волнует. Теперь на перестрелки, на справедливость, на мир – ему всё равно. У Олега самого восприятие будто бы притупляется, обтекает очевидное, как вода обтекает камень. Серый, Сергей Разумовский, его Серый прямо сейчас в опасности, он постепенно убивает себя. Но острая правда сливается с повседневной действительностью и прячется на её фоне. Наверное, не с проста. Наверное, человек не может вынести каждый день, каждый час чувствовать угрозу, вот разум и оттеняет её бытовыми вопросами и другими делами. Чтобы самому не сойти с ума. Олег начинает считать калории в рационе Серого – сам он этого не практиковал никогда. Понимает с невеселой усмешкой, что так действительно свихнуться можно – записывай, взвешивай, на тарелке уже не еда, а какие-то цифры. Те, кто обсчитаются или на полторы калории не уложатся в рамки, очевидно, будут гореть в аду и на следующий день превратятся в свиней. Он бы, наверное, сам себе пулю в висок в итоге пустил, если бы пытался каждый глоток чая считать. Но сейчас речь идёт не о нём. А то, что выходит при примерном подсчёте рациона у Серого, ему не нравится совершенно. Он пытается об этом заговорить, но Разумовский раздражается, заявляет, что Волков просто считает неправильно и видит не всё, что он ест, а на самом деле там больше, но только не надо следить за всем абсолютно и всё учитывать, потому что тогда Серый будет ещё сильней сокращать. Кажется, после этой перепалки даже ему должно было стать понятно, что что-то не так.

***

Разумовский один на кухне, пьёт чай и листает сайты. Завтрак – йогурт нежирный, две штуки по 100 грамм, немного джема на сахарозаменителях, около 30-40 калорий на сто грамм, кружка чая с лимоном. В сумме примерно 230 калорий. Или 240. Смотря сколько по граммам джема и сколько весит лимон. Как бы то ни было, на обед будет протеиновый батончик, а это всего около двухсот, чаем можно не запивать, так что на пятиста он до ужина легко продержится. Открывает какой-то форум. После праздников всегда грустно, но иногда ещё и тяжело. Как сегодня. Запрос – сколько максимум можно набрать за день. Половину сайтов он наизусть помнит, приходится исхитряться, менять слова, чтобы в поисковике выходили другие. Какая-то женщина съела пачку печенья за раз. И заела селёдкой под шубой. Цветочки. За один день ничего не случится, тело с непривычки начнёт вырабатывать больше тепла и энергии, он читал это, он знает. А большинство людей с форума – нет. И не слышали. Женщине пишут, что всё отложится. Кто-то отвечает: “Не переживайте, сегодня уже ничего не ешьте, идите на прогулку, а завтра снова худеть”. Кто-то советуют на завтра разгрузочный день на кефире. Некоторые говорят: “Ничего страшного, так даже лучше, небольшая встряска для организма” – или что-то ещё из этой категории, но их ответы меркнут на фоне всего остального общего мнения. Ничего больше сегодня уже не ешьте. Он сам себе разрешил. Это была не потеря контроля, это его решение. Он решил, что может себе это позволить, он знал, что это будет, и заранее решил себя не винить. Разумовский закрывает форум и смотрит другие сайты. Разгрузочный день Олег ему не простит, хотя яблоки, кефир или греча – в целом, не так уж и плохо. Серый не понимает, что вдруг пошло не так. Сначала он просто хотел немного сбросить – спустя некоторое время после отмены таблеток ему начало казаться, что он чересчур много ест. Собственное тело переставало его устраивать, и это хотелось скорее остановить. Ограничения, которым поначалу было тяжело следовать, при соблюдении вызывали чувство гордости и спокойствия, на которые он незаметно подсел. Он ведь молодец, что держится, правда? Держаться ведь должно быть тяжело. Серому неизменно казалось, что Олег ошибается по поводу его питания, в чём-то не разбирается, чего-то не замечает. Что на самом деле он ест достаточно, и вес вовсе не слишком низкий. Ведь не может он есть так мало. А потом Серый встал на весы. И обрадовался. Нет, он прекрасно знал, что такой вес для него – не норма, он смотрел в Интернете, проверял тысячу раз. Но радость всё равно появилась. Ему понравилось, хотя не должно было. Он смог сбросить. Он смог. Люди с анорексией не радуются низким показателям на весах, им всегда слишком много, значит, с ним что-то не так. Но тогда он об этом не думал. Тогда он просто был горд собой. У него получилось. Потом он начал думать: а вдруг с весами что-то не так? Разве может он весить меньше нормы? Вдруг прибор просто-напросто сломан, а его тело всё так же далеко от идеала, как было зимой? Разумовский перепроверил весы всеми возможными способами, и проверку они блестяще прошли, так что на этот счёт можно было временно успокоиться. Сначала ему казалось, что всё действительно хорошо – весит он даже меньше, чем нужно, а держаться привык. Какой-то частью себя он даже понимал, что ему надо набрать. Только вот на самом деле он не хотел этого. Он смертельно боялся потолстеть. Ему, в отличие от нормальных анорексиков, нравилось своё новое тело, хотя, конечно, можно было сбросить ещё несколько килограмм. Но весить больше он не хотел совершенно. Теперь нужно было точно так же себя контролировать, чтобы случайно не набрать, лучше – ещё чуть-чуть сбросить. Худеть Серому даже в каком-то смысле понравилось – это как игра, соревнование с самим собой, правила постепенно усложняются, но интерес от этого только растёт, и достижения становятся всё более ценными. Всё сложней отказаться от них. Ограничивая себя, он чувствовал себя сильным, чувствовал себя правильным. Он теперь отлично умел это делать, и чем меньше он ел, тем сильнее себе казался. Как он мог бросить игру, в которой стал чемпионом? Снова стать слабым, безвольным, обычным. Но бросить было необходимо. Несколько раз он планировал начать больше есть. Выбирал заранее день. После долгой диеты его тянуло сметать всё, что не приколочено, есть, пока помещается, в страшных количествах. Серый знал, что так будет, и не планировал себя винить, но наутро неизменно чувствовал, что хочет снова всё сбросить. Тошнотворное чувство тревоги твердило, что набирать вес ещё слишком рано, что он съел слишком много, начал слишком быстро и совершенно невовремя, что стоит ещё подождать – а через эти заверения пробивались спрятанные под коврик сознания идеи о том, что он сделал что-то неправильное, что набирать вес ему просто нельзя, это проявление слабой воли. Увеличивать порции постепенно казалось невозможным, хотя он и понимал, что именно так было бы правильно. Проблема состояла в том, что делать так значило всё равно продолжать контролировать приёмы пищи и при этом осознанно идти к увеличению числа на весах. Когда он переедал, он выигрывал возможность расслабиться и отпустить контроль. Когда худел – выигрывал более красивое тело. При постепенном наборе он, кажется, не выигрывал ничего, кроме здоровья, на которое ему было как будто бы наплевать, потому что мысли о его ухудшении не вызывали ровным счётом никаких эмоций. Числа внезапно становятся главным врагом. Там, где все видят сто грамм – Сергей теперь видит двести. Там, где содержится тридцать калорий, Сергей видит сто. Олег не знает об этом, но Разумовский взвешивается почти каждый день. Цифры обычно не кажутся слишком большими, как это должно быть в его случае, так что он, очевидно, неправильный анорексик. Важнее динамика. Если вес становится меньше, это вызывает иррациональную радость, гордость, удовлетворение. Но больше ему становится нельзя.

***

Волков всё чаще пытается с ним заговорить, убедить поесть, но это приводит только к стрессу для них обоих и ссорам. Они теперь больше ругаются. Не зная другого способа, Олег старается припугнуть Серого больницей и принудительным кормлением – тот пугается, злится, тревожится, но не начинает нормально есть. – Зачем ты говоришь мне это сейчас? – Они собираются ложиться спать, когда Олег начинает свою тираду, и Серый, как может, пытается защититься от неё. – Олег, прекрати, я всё равно не побегу посреди ночи опустошать холодильник. Может, читал бы ты мне свои нотации перед едой, я бы действительно их послушался. – Я говорю тебе, когда вспоминаю. По-твоему, так просто поймать тебя в тот момент, когда ты собираешься есть и готов меня слушать? Но, хорошо, я попытаюсь. И посмотрим, что из этого выйдет. На следующее утро, поднявшись с кровати, Олег начинает новые попытки убедить Разумовского есть больше, но они не приводят ровным счётом ни к чему, кроме испорченного настроения для них обоих.

***

Они с Олегом едут в магазин. Серому теперь нравится ходить в продуктовый, смотреть на разноцветные упаковки и выбирать, вспоминать, какое всё это на вкус. Планировать, что и когда он сможет себе позволить. Еда для него теперь – самая интересная тема. Разумовский ходит вдоль полок, рассматривая товары. Сладости вокруг давно перестали быть причиной сильного соблазна, он отлично научился себя контролировать. Если постараться, можно и вовсе “переключить” восприятие и смотреть на них, как на муляж. На самом деле это не так уж и сложно. И держаться тогда становится легче во много раз, потому что ты даже не допускаешь возможности срыва. Это как смотреть на кусок мыла в ванной: ты точно знаешь, что его ты не съешь. И это даже не обидно. Срывы и сложности часто происходят в том числе из-за сомнений. Когда ты не уверен, что тебе это нельзя. Когда ты начинаешь обдумывать. И разум порой с удовольствием подкидывает причины, по которым ты всë-таки можешь поесть. Потому что ты и так худой. Потому что потом не будет. Потому что ничего страшного не произойдёт. Конечно, дело ещё и в желании. Иногда его контролировать тяжело. Серый помнит, как недавно Олег приготовил голубцы, и Разумовский не удержался – настолько хотелось попробовать. Сначала подсчитывал, сколько он может положить, потом махнул рукой и умял огромную тарелку, а после заел ещё кучей всего. Но самым вкусным обычно кажется то, что пробуешь, пока ещё не наелся или уже проголодался опять. И голубцы были невероятно вкусными. Разумовский проходит мимо полок с конфетами – для срыва пока не время – и находит раздел специального питания для аллергиков, диабетиков, спортсменов и прочих, не употребляющих обычную еду. Берёт не пойми что тут забывшие сладкие хлебцы, смотрит на сладости и батончики. Разномастные упаковки привлекают взгляд – эта еда выглядит уже более допустимой, но много он всё равно не возьмёт. Смотрит калорийность и вес, ищет то, что его устроит, с некоторой грустью отвергая остальное. Выбирает несколько разных видов. Все эти продукты без ничего вполне себе вкусные, особенно если привыкнуть и в целом есть очень мало всего. Закончив с этим разделом, он берёт кокосовое и миндальное молоко – банановое чересчур калорийное – кое-что из молочки. Проверяет, что взял Олег. Когда они стоят в очереди, кидает в тележку несколько пачек жвачки – обычно он использует её вечером, чтобы унять эмоциональный голод – физического Разумовский почти не чувствует, да и терпеть привык. Олег иногда ругается на него за эту привычку жевать резинку, повторяя, что Серый испортит желудок – но сладкий вкус на языке Разумовскому слишком дорог, он не готов отказывать себе в этой маленькой радости. Когда рот уже занят, не так сильно хочется есть. Пока идут до машины, Волков несёт мешки – Серому он это дело не доверяет просто потому, что тот, похоже, для этого слишком слаб. – Тебе ещё не пора есть? – дело идёт к вечеру, а Разумовский в последний раз ел за завтраком. Серый проверяет часы. – Да, пора. Он перекусывает – обедом это уже не назвать – стоя у машины, запивая ореховый батончик водой из бутылки, пока Олег курит в нескольких шагах от машины. На свежем воздухе есть приятно, хотя холод и норовит забраться под куртку.

***

На столе новые электронные весы с яркой фотографией лесных ягод на гладкой поверхности – главное, чтобы не врали, на этот раз – кухонные. Обычные тоже пришлось заново покупать, не тащить в самолёт же. Брались с целью не дать Разумовскому хитрить, потому что глазомер у него давал жуткие сбои. “Нет, здесь не может быть пятьдесят грамм, минимум восемьдесят пять, а то и сто, Олег, я же вижу”. Волков всю сознательную жизнь взвешивал всё на глаз, либо ложками и стаканами. Серый теперь доверяет больше сайтам, светящимся цифрам табло и надписям на упаковке. Идея взвешиваний и замеров странно удручает, хотя объективные показатели, возможно, помогут его контролировать и не дадут уйти в иллюзии окончательно. Яркие ягоды на весах кажутся насмешкой, прибор выглядит инородным и неправильным. Будто этот кусок металла и пластика говорит, что они не справляются. Что Серому нужен контроль. Сам Серый не видит. Но почему-то Олегу сложно поверить, что это поможет. В тот же день начинают взвешивать порции Серого перед каждым приёмом пищи. Уговор: сначала, что бы ни показали весы, добавлять его не заставляют. Сначала смотрят, сколько в обычном состоянии Серый ест. Постоянно следить и смотреть в тарелку к нему неприятно, противно, и Серому так неловко. Напрягается каждый раз, будто ждёт нападения. Говорит, есть ему хочется ещё меньше, когда Олег смотрит. Но делать нечего. Заткнув подальше эмоции и этические соображения, удаётся два дня всё точно учитывать и считать. Весы остаются на стороне Олега, но Серый всё же умудряется спорить. Кажется, и в воде для него теперь есть калории, иначе откуда, по его мнению, такая погрешность? Через несколько дней Олег предупреждает, что пора увеличивать порции: хотя бы по десять грамм к приёму пищи на неделю. Новость, конечно, встречается без особого воодушевления, но конфликта, вроде бы, тоже не возникает – похоже, у Серого не хватает наглости открыто протестовать пока эфемерному плану. Сперва всё идёт не так плохо, Разумовский угрюмо ест, напрягаясь, даже не обижается. Только стать осязаемым этот прогресс не успевает. Не отказываясь от лечения прямо, Серый почти сразу же начинает хитрить: старается подгадать удобный момент, улизнуть и поесть, пока Волкова нет на кухне, чтобы не пришлось у него на глазах взвешивать и проконтролировать он не смог. Видимо, накладывая себе еду сам, он сокращает объемы ещё сильнее, теперь уже с помощью точных весов. Компенсирует так “надбавки”, а может, не только, осознанно уменьшая дневной калораж. – Сколько ты съел? – Олег смотрит строго, сурово. Как ребёнка, укравшего деньги у родителей. Руки сложены на груди. Разумовский опускает взгляд, потупившись. – Серый, сколько? – следует пауза. – Я не скажу. – Тогда сейчас съешь ещё две ложки, – ему самому странно думать об этих словах. Две ложки. Господи, всего две, это просто крохи! И это его условия? – Нет, – упрямо, безапелляционно. В глазах Олега появляется ярость, будто реакция на чувство собственного бессилия. Всё же начало получаться! Серый ел, несколько раз честно ел! И Волков уже начал верить, это сработает. – Б/@:%! Серый, ты сдохнуть хочешь?! Я пытаюсь сделать так, чтобы тебе стало лучше, но ты, б#₽&%, как специально стараешься всё просрать! Даже обещание выполнить не можешь! Включи уже мозги! Серый смотрит в пол. – Прости меня, – звучит тихо и робко. Олег топает прочь. Через пару недель контроля за порциями Олег неожиданно заболевает – несколько лет не болел, а тут здрасьте, сюрприз. Не катастрофа, конечно, но следить за Серым ему во время болезни не удаётся, надежда лишь на его сознательность, уважение к чужим усилиям и желание жить. Тот ведёт себя очень покладисто и берёт на себя весь быт, про который помнит, от этой заботы приятно и как-то тепло, возвращаться к проблемам не хочется – вот бы представить, что Серый опомнился и теперь всё уже хорошо. После выздоровления выясняется, что он ел ещё меньше, чем до попыток увеличивать порции, а Олегу готовил отдельно, чтоб тот не расстраивался. Волков не помнит, когда в последний раз на него так кричал – Серый чуть не плачет, но есть так же, как раньше, отказывается наотрез. Разумовский за Олегом не успевает. Когда идут по улице вместе, изо всех сил старается, чтобы идти с ним вровень, но всё равно отстаёт часто. Поэтому по дороге куда-то почти всё время молчит. Волкову приходится подстраиваться под его темп, топя в себе тупой раздраженный порыв подхватить его под мышку и дальше тащить самому. Тряпка теперь появляется чаще, боится, тревожится, плачет где-то внутри, умоляя что-то сделать и всё исправить, иногда просит поесть. Разумовский не соглашается, причитания только раздражают, а раздражается он теперь легче обычного. На кухне тикают часы. Серый накладывает гречу – 84 грамма. Ещё недавно было 110. Теперь уже без молока. Хочется встряхнуть, заставить, насильно хоть накормить, только тогда он разозлится, перестанет доверять. Олег почти не смотрит теперь, не может, а Серый и так сумел бы улизнуть. Теперь просто страшно. Тикают секундные стрелки, пищит микроволновка, Серый стоит, не глядя в глаза и скрестив руки на груди. Олег клянётся, что сегодня же вытащит из часов батарейки. Тикают часы, Серый пытается заговорить о чём-то,чтобы разрядить обстановку. Лишь бы успеть. Надавить на Серого невозможно – тот злится, ощетинивается и едва не переходит на крик, а нормально или хотя бы чуть больше есть не начинает. Олег гуглит “анорексия” – подходит по всем параметрам. Лечится у психиатра психотерапевтом, на ранних стадиях амбулаторно.

***

День начинается хорошо. За окном солнечная, хотя и холодная, погода, теплый свет ложится на дома и верхушки деревьев. Серый смотрит на этот пейзаж несколько минут после завтрака – пока Олег возится в ванной, ему удаётся незаметно поесть самому, поэтому утро можно считать удачным. После каждого приёма пищи его неизменно тянет съесть ещё что-нибудь, и за завтраком он вливает в себя слабенький чай, чтобы наполнить живот и отвлечься. Попивая из кружки, встаёт у окна. Теперь можно не торопится. Упаковка от йогурта выброшена, а оставшиеся задвинуты подальше в холодильник, чтобы Олег не заметил, что Серый съел только один. Дело в том, что Интернет показал калорийность йогурта больше, чем указано на упаковке. Остаётся только надеяться, что Олег не считает, сколько осталось. Серому не раз приходило в голову выбрасывать часть еды, чтобы обмануть Олега, но что-то внутри его останавливало. Как будто Разумовский понимал, что, если он начнёт так поступать, то пересечёт незримый рубеж. Это уже перебор. Днём Серый пытается работать и гуляет. Все идёт хорошо, вполне приемлемо, до обеда, а потом он решает съесть немного больше обычного. Причины для этого две. Во-первых, ему просто хочется. Надоедает за обедом есть одну зелень. Во-вторых, хотя на самом деле он не уверен, что эта вторая причина вообще присутствует, возможно, он хочет попробовать. Какая-то часть него говорит, что он должен вылечиться, какой-то его части стыдно перед Олегом. Разумовский ест очень медленно, крошечными кусочками, запивая водой. После обеда он заходит во Вместе, и это становится, пожалуй, главной ошибкой. С тех пор, как всё это началось, все публикации, касающиеся веса и питания, стали задевать его за живое. А может быть, именно из-за этих постов всё на самом деле и началось. Как бы то ни было, теперь каждая такая публикация оставляла на нём свой отпечаток, будто с силой толкала глубже в болото, в котором он увязал. Но соцсеть не могла этого угадать, она оперировала другими понятиями. Если Разумовский не пролистывал эти посты, если он лайкал некоторые комментарии, написанные под ними, значит, тема была ему небезразличной. Она была для него актуальной. И поэтому соцсеть с видом послушной собаки, приносящий мячик, приносила ему новые поводы для страданий так часто, как только могла. Идиотские рекомендации. На экране высвечиваются чёрные буквы чьего-то ответа на публикацию с изображением полной девушки. Слова, кажется, смотрят прямо в душу и проходят её насквозь, застревая между струнами и оставаясь висеть колючками с острыми, как лезвие ножа, шипами. “Вы можете повторять, что хотите, но я никогда не пойму эту тему про бодипозитив. Толстые люди – это уроды, и да, об этом нужно говорить, потому что нельзя нормализовать то, что некрасиво и нездорово”. Серый чувствует, как неприятное чувство подбирается к горлу. Нет, уроды – это те, кто такое пишут, потому что вот от таких людей как раз и тошнит, но цепная реакция всё равно запускается. Серый ищет адекватные ответы среди репостов и комментариев, их не так мало, и он пытается успокоить себя. Он съел не так уж и много, ему вполне позволительно столько есть, ничего катастрофического не случится. Тревога бурлит внутри, хватаясь за другие ответы, комментарии, комментарии к ответам, ответы на комментарии, громко твердит об обратном. Из телефона сыпятся ядовитые фразы – “Пора прекратить нормализацию ожирение, это выглядит отвратительно”, “У меня испортился аппетит, кажется, кому-то нужно поменьше жрать“, “Ты просто не можешь держать себя в руках, жиробасина”. Он станет уродом, если не будет держаться. Слабаком. Безвольным. Отвратительным. Так бывает всегда. Под каждым бодипозитивным постом обязательно есть не один нелестный комментарий, сводящий на нет остальные. Под некоторыми из таких комментариев можно найти цепочку ответов – эти люди умеют аргументированно унижать других. Аргументы, как правило, спорны, да и вряд ли такое будет писать адекватный и самодостаточный человек, но объяснить таким личностям что-либо проблематично, потому что менять свою точку зрения те совсем не хотят, а унизительные слова западают в душу надолго. Если ты будешь таким, ты будешь уродливым. Ты будешь отвратительным. Тебе постоянно будут напоминать об этом. На тебя будет противно смотреть. А ведь стать таким совершенно реально! Не все эти люди всегда так выглядели. Тело меняется. Что ты делаешь для того, чтобы это не произошло? Стресс, гормоны, возраст. Ты никак это не контролируешь. Ты не знаешь точно, сколько ты ел сейчас, сколько ты сжёг калорий и сколько тебя от отделяет от этого ужаса. Ты не защищён. И плевать, что сейчас у тебя дефицит массы тела. Отвлечешься – и всё. Разумовский ходит по комнате, словно пытаясь сбросить с себя неприятные мысли. Он чересчур много съел. Слишком много. Это кошмар. Ему кажется, что он прямо сейчас чувствует, как толстеет. Как под кожей что-то откладывается, перетекает, растёт. Конечно, это всё невозможно. Он ничего не чувствует и чувствовать не может, но он ведь знает, что это так, и от этого становится мерзко. Тошно. На днях он в первый раз в жизни попробовал вызвать рвоту, но тщетно. Осталось только чувство переполненного жидкостью желудка. Хорошо ещё, что Олег не заметил. Так делать нельзя. Это последняя стадия. Он не сможет остановиться, если начнёт. У него не получилось начать больше есть. Он не справляется. Ему стало хуже! Серый пытается успокоить себя. Ничего страшного не случилось. Он избавится от этого чувства. Он это исправит. Он съест меньше в следующий приём пищи, зря он так много ел за обедом. При увеличении количества пищи он чувствует себя ужасно. Теперь после ужина можно не есть ничего, хотя обычно в награду за прожитый день Разумовский позволяет себе поблажку в виде чего-нибудь сладкого, но не очень большого. Ладно, завтра вечером сможет съесть. Или можно просто выбрать сегодня что-то наименее калорийное. Пара сладких хлебцев – всего около шестидесяти-семидесяти калорий. Если он станет толстым, как он сможет себя принять? Это будет конец, если он наберёт. Он просто не сможет жить с этим весом. На очередном кругу бесконечной битвы просыпается Тряпка. “Пожалуйста, поешь хотя бы сегодня нормально,” – это только отвлекает и раздражает. Суровое, твёрдое “Нет”. Ещё чего не хватало. Ему и так плохо, теперь единственный способ это заглушить – компенсировать съеденные калории, отказаться от чего-нибудь, лучше – съесть в итоге даже меньше, чем обычно. Тряпка воет. “Серёжа, пожалуйста, умоляю, мы же умрём, я не хочу умирать”. Второй пытается поделиться с ним своим страхом. Первобытным, животным ужасом перед смертью. И у него даже почти получается, но Серый изо всех сил отмахивается от этих мыслей и эмоций, отталкивает их подальше, как груду мусора. Голова начинает трещать. Так нельзя. Он подводит Олега. Это будет правильнее, если он сегодня чуть больше поест. Серый сжимает зубы, почти рычит. Он не может нормально думать, пока второй тут причитает. Надо его заткнуть. Раздаются шаги, Олег топает в комнату. – Это что?! – Он поднимает руку с завёрнутой в обёртку половинкой протеинового батончика. – Батончик? – Серый пытается отвлечься от своих мыслей и уставить внимание на Олега. Получается так себе. – Это, б&₽@, всё, что ты съел?! Да, Олег. И это больше, чем обычно. Калорий на шестьдесят, потому что на обед он уже давно ест овощной салат без масла. Серый ведь делает, что может, он пытается, честно. Давай, поддержи, успокой, скажи, что он не наберёт из-за этого, хотя бы не лезь и просто уйди из комнаты. – Да, – в горле появляется ком, но Разумовский старается звучать твёрдо, уверенно. – Это больше, чем раньше. Видишь, я стараюсь. “Пожалуйста, я умоляю тебя,” – если бы у Тряпки были свои руки, он бы точно схватился ими за Серого, как напуганный ребёнок, пытающийся достучаться до родителя. – Это, по-твоему, обед!? Это дорога к самоубийству! Сколько можно?! Ты в больницу хочешь? Под капельницей лежать, не пойми чем обколотым? Разумовский опускает голову. Больница. Слово долетает до разума. Врачи, капельницы, уколы. Тошнотворное чувство страха поднимается из глубины и хлещет внутри бурлящими волнами, давит толщей воды на горло. Его уже обкалывали непойми чем, уже держали в неволе, и воспоминания ожили болезненным серым фантомом, рисуя свои чудовищные картины. Но теперь ядром страха казалось не заключение, ужас сосредотачивался на одной мысли. Его там заставят есть. Откромят. Его же будет тошнить от себя! Он не справится. Воображение тут же нарисовало образ большого, уродливого, неприятного тела – не в голове и не перед ним, а как будто прямо на нём. Как будто он действительно стал таким толстым. Огромные руки, живот, неприятная тяжесть, как будто он стал тяжелее на центнер – мираж оказался слишком живым. Захотелось сбросить с себя иллюзию, убежать от неё подальше, заорать, разрыдаться. Он не справляется. – Ради этого я тебя спасал? Тебе, я смотрю, на нас обоих насрать? Что я без тебя делать буду? Он не хочет в больницу. Он сделает всё, что угодно, только бы не туда. Он начнёт есть, он готов в этом поклясться, только бы его не спеленали прямо сейчас. Только бы у него ещё было время! Его будет тошнить от себя. Вдобавок к страху, тревоге и мутноватому чувству тошноты появляется терпкая горечь. Олег ругается на него. Почему он ругается? Разумовский не хотел ему ничего плохого, он не хотел, чтобы они ссорились, он определённо не хотел этого. Как же ему хочется прекратить это прямо сейчас! Олег кричит. Громко и неприятно. Тряпка надрывно ноет, практически плачет, а Серый не знает, как отделаться от всепоглощающего страха. Голоса сливаются в один гудящий гомон, и Разумовский не успевает их обрабатывать. Хочется это немедленно прекратить. И причитания Тряпки, и крик Олега, и подсчёты, и главное – всю эту болезнь и угрозу больницы. Что-то бурлит внутри, трясётся, ноет, и он не знает, что с этим делать. Совершенно не представляет. – Прекратите! Вы! Оба! Пожалуйста! – Серый хватается за голову, которая раскалывается от чужого завывания. Неожиданно для самого себя он сам начинает кричать. Страшно, истерично, как ребёнок. Он обхватывает себя руками, трясёт головой, топает, дёргается, жмурится и снова распахивает глаза. Делает всё, что может, чтобы сбросить с себя это неприятное чувство, что всё вокруг забирается в его голову, которая переполняется и вот-вот взорвётся. – Только не сейчас! Серый выглядит как сумасшедший. Как безумец в странном, диком припадке. Это смотрится ужасающие, пугает до мороза под кожей. Он пытался. Он попробовал. Он не справляется. Когда Разумовский поднимает взгляд на Олега, тот смотрит на него с ужасом. Он так и стоит у двери, будто боясь подойти. Будто Серый – буйный псих или опасное животное. Хотя, выходит, до первого ему недалеко. Разумовского после осознания произошедшего с головой накрывает стыд. Слезы из глаз не текут, как будто даже на них организму не хватает силы, но всё его выражение лица передаёт надрывный плач. Что он наделал? Что он вообще делает всё это время?! Почему он ведёт себя, как последний псих?! Где-то внутри просыпается едкая, острая и горячая мысль: Олег просто хочет помочь. От этого осознания больно, как будто на рану насыпали с горкой соли. Хочется вернуться на пару минут назад и всё исправить, не истерить, не пугать Олега, не вести себя так. – Олег, прости меня, – Серый просит надрывно, переходя на вой. Теперь он совсем неотличим от Тряпки, только даже на это ему наплевать. – Я хочу справиться, честно но у меня не получается. Я не знаю, как это исправить! Только, пожалуйста, умоляю тебя, не в больницу! Глаза у Серого до ужаса огромные, впалые, жуткие. Из причёски выбиваются тонкие, слабенькие волоски. Несколько секунд кажется, что Волков хочет что-то сказать, но вместо этого он уходит из комнаты. Серый бросается за ним, распахивает закрытую Олегом дверь и кричит ему вслед, умоляя никуда не сдавать. – Успокойся, – Олег поворачивается в его сторону. Голос звучит устало, измученно. – Тебе нужен врач. Насчёт больницы ещё подумаю. Серый отходит от двери обратно вглубь комнаты и опускается на пол, как уставшая марионетка. Из глаз наконец начинают катиться редкие слезы. Олег был прав, он сейчас в полной заднице. Он ужасно устал. Он не справляется. Самое худшее, что даже сейчас, даже в эту минуту он думает о похудении и о еде. Может быть, сегодня можно сорваться? Олег идёт в кухню, откуда его не будет слышно, и набирает номер. Медлить больше нельзя. Звонить следует через мессенджер, лучше – писать, но сейчас ему нужно услышать голос. Кажется, они застряли под куполом, только именно перед ним всё ещё стоит задача оставаться адекватным, а существование других людей, контакт с ними будто бы может позволить увидеть, что мир не замыкается этой клеткой и за её пределами что-то есть. Что существуют эти пределы. – Алло. Я, может, не вовремя, – собственный голос звучит немного нервно, Олег ходит по деревянному полу. Трет переносицу. – У тебя нет знакомого психотерапевта? – Ну у тебя и запросы, – послышалась веселая усмешка, но в следующую минуту Игрок посерьезнел. – Тебе для каких целей? Рецепт-то мы при желании выпишем. – Мне настоящего. И нормального. Серый… не ест, – Олег не видит, но догадывается, как Игрок на другом конце трубки поднимает брови, обрабатывая информацию. Глупо было звонить, конечно, бессмысленно и глупо, а Серый расстроится, если узнает. Ну откуда у них такие знакомства? Никто из людей его круга точно таким не страдал. Проще поискать в Интернете. Только Олег изначально это понимал. Ему нужно было услышать. – А почему не ест? – спрашивает угрюмо. – Выясним у мозгоправа. Игрок задумчиво молчит с полминуты, затем говорит, что поспрашивает, но ничего обещать не может. Они меняют тему, какое-то время говорят обо всём, кроме Серого, и Волков даже успевает расслабиться. Через несколько дней Олегу в рекомендациях попадается длинное видео о нервной анорексии. Примерно на середине он чувствует, что больше не может смотреть, что ему страшно и тошно, но почти сразу становится стыдно за эту слабость и желание отойти подальше. “Что, не можешь вынести? Всё это у тебя перед глазами, а тебе лишь бы отгородиться “. Дальше приходит злость. Жёсткая и бескомпромиссная, и в голове безапелляционное “не отдам”. На этой кипучей энергии он начинает искать Разумовскому врача.

***

Серый заговаривает сам – в спокойной обстановке, когда можно в любой момент ускользнуть. – Олег, я понимаю, что я ем недостаточно, – Разумовский говорит негромко, стоит в нескольких шагах от Олега, который сразу разворачивается к нему, отложив планшет. Так. Можно ли считать это признаком доверия и хорошим сигналом? В любом случае, Серый, кажется, в первый раз хочет по-настоящему обсудить проблему, и надо этот момент не просрать. – И почему не можешь есть больше? – Волков хмурится. Он часто хмурится и сдвигает брови, если серьёзен. – Не могу. Не выходит. Когда пытаюсь, срываюсь и ем слишком много. Я знаю, нужно это контролировать, скорректировать до нормы, и я бы смог продержаться на нормальном, правильном питании день или два, но больше у меня не получится, я просто перестам есть. – А если постепенно к этому переходить? Добавлять медленно? – Нет, – Серый чувствует что-то вязкое и липучее в горле, прямо там, откуда должны доноситься слова. – Почему? – Я боюсь потолстеть. В комнате повисло молчание. Вроде всё очевидно, логично, понятно и ожидаемо. Что ещё он мог сказать? Совершенно предсказуемая фраза. И всё же, стоило её произнести, кажется, даже сам Разумовский почувствовал эти слова и мысли по-новому. И, выпустив из себя, смотрел на получившуюся субстанцию, сравнивал с тем, какой её раньше себе представлял. – Ты никогда не был толстым. – Давай не будем об этом. Мне кажется, был. – Как я могу помочь? – Не знаю. Если бы знал, Волче, я бы уже тебе всё рассказал. Только не заставляй меня есть. Пожалуйста. Олег едва не стонет. – Но ты сам понимаешь, что должен начать? – Не полностью. – Это как? – Глупо прозвучит. Умом я знаю, что мне нужно быть здоровым и так будет лучше. Но я не хочу. Я не могу захотеть этого. Как я могу заставить себя делать что-то, если эмоционально не чувствую в этом смысла? Знаю, это кажется незначительным, пойми, пожалуйста, постарайся понять. Можно делать что-то через “не хочу”, кое-что просто надо делать, не важно, хочешь или нет. Но для этого всё равно нужно чувствовать, какие будут последствия и для чего это всё. Хотеть конечного результата или бояться того, что может случится в противном случае. А я не чувствую. Я должен бояться смерти, я понимаю, к чему это может привести, но не осознаю. Я не чувствую, что, если вылечусь, мне станет лучше. Я хочу быть живым. Но не осознаю, что могу умереть. – Ты можешь лечиться ради меня? Серый совсем сникает, опустив голову. – Не заставляй меня. Пожалуйста. На этот раз, кажется, это не “не заставляй меня есть”. Это “Не заставляй ради тебя мучиться”. Ручки у него совсем тоненькие – именно ручки, хотя Олег не любит эти уменьшительно-ласкательные, детский слова, кажется, возьмёшь как-то не так – сломаешь, или вену какую-нибудь передавишь, или слишком сильно сожмешь. Пальцы тонкие, как лапки паука. Эти паучьи пальцы, – Олег знает – длинные, тонкие, обвивают ладонь и ледышками прислоняются к коже, если их со своими переплести. – Я знаю, я не психолог. Но, может быть, мы попробуем что-то обговорить? Послушай, пожалуйста. Я не хочу пугать тебя. Не хочу постоянно тебя контролировать. Я делаю то, что делаю, и говорю об этом не потому, что мне влом разбираться. Я просто очень боюсь. Не знаю, сколько у нас осталось времени, и боюсь, – Олег касается того места, где у Серого должна быть щека, проводит большим пальцем по его скуле. – Я просто хочу, чтобы ты был в порядке. И очень тебя люблю. – Что ты хочешь обговорить? Олег думает несколько секунд. – Почему это началось? Серый какое-то время молчит. – Я не знаю. Оно постепенно начиналось. Что-нибудь в интернете, необязательно про меня, просто оскорбления людей с лишним весом или тех, кто неправильно питается. Понимаешь, сам факт того, что из-за веса ты станешь уродливым и отвратительным, настолько, что от одного твоего вида кого-нибудь вырвет и потянет начать голодать, он… Пугает. Мне не особенно помогают мысли, что, если постараюсь, такое со мной не случится, а если случится, смогу похудеть. Я просто боюсь этого опыта, этой возможности. Когда я думал об этом, мне было… противно. Было кое-что и конкретно про меня, якобы когда-то давным-давно я был толстым – мне казалось, тогда я не придал этому большого значения. Лет двадцать назад в школе кто-то что-то сказал, – он фыркает и поводит плечом, будто снимая с себя воспоминания. – А потом я увидел свои старые фотографии и понял, что раньше был стройнее. Понял, что я сам слишком много ем. Олег смотрит на него, не отводя глаз. Неужели это правда? Так просто и так ужасно. Хочется всем этим людям, из-за которых у Разумовского начались проблемы, головы поотрывать, только вряд ли у них на плечах действительно головы, а не мешки картошки. – Серый, я даже не знал. Никогда не думал об этом. Но ты не станешь уродливым из-за чего-то такого. Не из-за чего не станешь. Те, кто такое говорит, свои же проблемы на других проецируют, у них вообще с головой беда. Не видел ни одного адекватного человека, который унижал бы людей за такое. Ни разу. Пусть они сами лечатся или с моста прыгают, мне всё равно. Нормальные на такое не смотрят. А ты всегда будешь невероятно красивым. Потому что с любым телом ты всё равно будешь собой. А то, что говорят эти люди, просто глупости. Разумовский поднимает взгляд. – Но ведь лишний вес – это правда нездорово. – Истощение не здоровее. Лучше небольшой лишний вес, чем то, что сейчас с тобой происходит. Это во-первых. Во-вторых, я не думаю, что ты наберешь слишком много. Но даже если каким-то образом это произойдёт, это будет не конец света. Да, возможно, придётся сбросить, но снова худеть до костей не понадобится. Ты просто скорректируешь рацион и постепенно начнёшь питаться нормально. И всё. Но, Серый, ты никогда не станешь отвратительным, потому что ты на своём теле не заканчиваешься. Есть твои мысли, чувства, поступки, стремления, интересы – столько всего! А то, что говорят те люди – просто злобная дребедень. Нельзя это принимать близко к сердцу. Серый закусывает губу. – Спасибо, Волче. Но мне очень сложно “не принимать” это.

***

Разумовский второй раз переписывает неудавшийся код. Где-то висит ошибка, и он раздражённо стирает чёрные строчки, чтобы заново собрать их по частям. Мысли упрямо уплывают от экрана, прилипают где-то вдалеке к темам совершенно не связанным с задачей и гнездятся там, размещаясь с вещами. Сергей легко может определить точно, к чему именно и почему они прилипают. Он знает, что услышав о том, чем набита его голова, Олег бы схватился за волосы, но мысли тянутся в одну определённую сторону, и перенаправить их становится всё трудней и трудней. Скоро ужин. Через девять дней можно будет сорваться. Это поможет продержаться дольше. Девять дней. Он купит себе тогда пирожные в той кондитерской и газировки. Продержаться всего девять дней. Какую он выберет газировку? На языке показался фантомный вкус. Можно даже взять несколько банок. Обязательно. Серый почти ничего не ест.