The Long Game

Регулус игнорирует жужжание телефона на тумбочке и яростно тычет кистью в холст, тяжело вздыхая, когда краска упорно не желает ложиться как надо. Он набирает на кисть щедрую порцию белил и почти что швыряет их поверх рисунка, стирая всё до основания, чтобы начать заново. Никак не выходит сделать так, как нужно. Прошло уже четыре дня, а у него готово всего две картины. И дело вовсе не в том, что он не старается — просто внутри будто образовалась какая-то пробка, которой раньше никогда не было, и это бесит до чертиков. Телефон снова вибрирует, и Регулусу отчаянно хочется швырнуть его в стену. Он и так знает, что это Ремус — тот пытается достучаться до него уже несколько дней подряд. Но у Регулуса нет ни времени, ни сил с ним разговаривать, тем более объяснять, почему до выставки осталось три дня, а у него не хватает ещё восьми работ. Он почти не выходит из своей комнаты — только на завтрак, обед и ужин, чтобы мать не спустила с него шкуру, и ещё чтобы съездить в школу полить растения Пандоры. Это занимает непозволительно много времени, но зато он хотя бы немного дышит свежим воздухом. И всё чаще ему кажется, что вся эта затея была огромной ошибкой и что в итоге он лишь разочарует Монти. Он отступает от мольберта и пристально смотрит на холст, словно пытаясь силой мысли заставить появиться на нём хоть что-нибудь. Когда, разумеется, ничего не происходит, он с раздраженным стоном собирается пнуть мольберт, как вдруг слышит звук со стороны окна. Он хмурится, глядя на закрытые шторы, когда звук вдруг повторяется — лёгкое постукивание, будто что-то маленькое ударилось о стекло. Регулус подходит и резко отдёргивает шторы — ровно в тот момент, когда в стекло перед ним ударяется маленький камешек. Что за черт? Регулус смотрит вниз — и с изумлением видит Джеймса Поттера, который глядит на него снизу вверх с широкой ухмылкой и сжимает в кулаке горсть камней. Регулус не знал, чего ожидать, но уж точно не этого. Он морщит нос и наблюдает, как Джеймс достаёт телефон, что-то быстро нажимает и подносит его к уху. Телефон Регулуса начинает вибрировать на тумбочке, и он всерьёз подумывает проигнорировать звонок и снова задёрнуть шторы. Но всё же он резко шагает к столу, хватает телефон и, отвечая на вызов, возвращается к окну, чтобы испепелить Поттера взглядом. — Какого хрена, Поттер? — Привет, Регулус, как ты? Он игнорирует и вопрос, и этот нарочито непринуждённый тон. — Зачем ты здесь? — Ну, кое-кто уже несколько дней игнорирует наши звонки и заставляет всех волноваться, так что я решил взять удар на себя и нанести визит. — То есть ты решил кидать камни мне в окно, как в каком-нибудь дурацком любовном романе? — О-о, ты считаешь меня романтичным? — он прижимает свободную руку к груди. Регулус закатывает глаза. — Тебе повезло, что моих родителей нет дома, иначе они бы уже спустили на тебя собак. Джеймс выглядит заметно встревоженным, опускает руку и оглядывается в поисках тех самых собак. — Что?! — Ради всего святого, Поттер, я в жизни не встречал никого более доверчивого, чем ты. Теперь, когда ты убедился, что я жив, будь добр, убирайся с моего газона, пока соседи не вызвали полицию… или, что хуже, моих родителей. — Ладно, я зайду, — говорит он и направляется к входной двери, исчезая из поля зрения. — Если ты думаешь, что я спущусь вниз и открою тебе, то ты глубоко заблуждаешься. Джеймс фыркает. — О, да брось. — Он сбрасывает звонок, и примерно минуту в доме стоит полная тишина, пока Регулус не слышит, как открывается и закрывается входная дверь, а затем раздаются тяжёлые шаги на лестнице. Глаза Регулуса широко распахиваются, когда он слышит стук в свою дверь. Он почти решает не открывать, но что-то внутри будто тянет его вперёд, и, вздохнув, Регулус всё же распахивает её. Джеймс оглядывает Регулуса с головы до ног, и тот вдруг остро осознаёт, что его обычно безупречная одежда заляпана краской, а к волосам он не прикасался расчёской уже несколько дней. — Чёрт возьми, — говорит Джеймс. — Что? — Я-то думал есть малейший шанс выглядеть хотя бы вполовину так же хорошо, как ты, но, конечно, стоило догадаться, что это пустые надежды. Регулус не удостаивает этот абсурдный комплимент ответом. — Как ты вообще сюда попал? Джеймс подмигивает ему. — Не имею права разглашать. Регулус качает головой. — Вообще-то я мог бы вызвать полицию за незаконное проникновение. Улыбка Джеймса превращается в ухмылку. — Ну так давай. Вперёд. Регулус несколько секунд молча смотрит на него. — Ты самый раздражающий человек на всей планете. — Ага. Ну так ты собираешься меня пригласить или ты в роли отвратительного хозяина сегодня? — Мне кажется, ты уже вошёл. Если, конечно, это не какой-то кошмарный температурный бред, и ты на самом деле не стоишь у двери моей спальни. — А может это прекрасный сон, кто знает, — с ухмылкой отвечает Джеймс. Регулус смотрит на него абсолютно без выражения, потом вздыхает и отступает в комнату, направляясь к холсту. Джеймс следует за ним, по пути оглядывая спальню. Обычно в комнате Регулуса царит идеальный порядок, но сейчас она выглядит именно так, как и должна выглядеть спальня художника, который не выходил из неё четыре дня. Тёмно-зелёные простыни на большой кровати с балдахином сбиты, хотя утром он всё-таки кое-как её заправил. На бархатной оттоманке небрежно брошена одежда, а тёмный деревянный письменный стол утопает в кистях, мастихинах и стаканах с водой, посеревших от краски. Вдоль стен стоят холсты на разных стадиях готовности — ни один из них не дотягивает до нужного уровня, — а десятки эскизов завалили все доступные поверхности. — Ну, вижу, с живописью всё отлично, — говорит Джеймс, подходя и становясь рядом с Регулусом, который по-прежнему смотрит на теперь уже белый холст. Регулус запускает пальцы в непривычно спутанные волосы и вздыхает. — Всё пошло по пизде, Джеймс. Я вообще ничего не могу нарисовать. — Как думаешь, почему? — Понятия не имею! — он разводит руками и поворачивается к Джеймсу. — У меня никогда раньше такого не было, искусство просто само из меня лилось. — Может, в этом-то и проблема? — В чём? — В том, что сейчас ты целенаправленно пытаешься что-то создать к определённому сроку, а не позволяешь этому происходить естественно. Разве искусство напрямую не связано с эмоциями? — Регулус кивает. Для него — определённо связано. — Ну вот. Поправь меня, если ошибаюсь, но твои эмоции сейчас — это в основном одно сплошное раздражение от того, что ты не можешь рисовать. Плюс ты всё это время заперт в комнате. Сомневаюсь, что из такого состояния может родиться что-то стоящее. — Наверное, ты прав, но что мне, чёрт возьми, делать? До выставки три дня, а у меня всё ещё не хватает восьми картин. Джеймс на мгновение задумывается, глядя в окно, потом поворачивается к Регулусу с решительным выражением лица. — Пойдём, — говорит он, направляясь к двери. — Подожди, что? Куда пойдём? — Гулять. Регулус моргает. — Джеймс, на улице жуткий холод, и, скорее всего, сейчас пойдёт дождь. — Тогда надень что-нибудь потеплее и двигайся реще, пока не пошёл. — Регулус не двигается, на лице написано откровенное презрение. — Давай, пошёл, — настаивает Джеймс, буквально выпроваживая его к шкафу. — Твою мать, это последний раз, когда я пускаю тебя в свою спальню, — бурчит Регулус, открывая дверцы и вытаскивая свитер и тёплые брюки. — Очень надеюсь, что не последний, — едва слышно, скорее в шутку, шепчет себе под нос Джеймс. Через десять минут, отправив Джеймса ждать в коридор, Регулус уже одет в серые джинсы, тёмно-синий свитер, серую обувь и белый шарф, который он дважды обмотал вокруг шеи. Он также проводит щёткой по волосам, чтобы они не выглядели совсем уж катастрофически. Последним он натягивает чёрное пальто, открывает дверь — и видит Джеймса, прислонившегося к стене, словно модель на фотосессии. Регулус хмурится, раздражённый тем, как без усилий тот выглядит хорошо: растрёпанные каштановые волосы будто вообще никогда не видели расчёски, но при этом выглядят так, словно она им и не нужна. Его хмурый взгляд становится ещё темнее, когда Джеймс смотрит на него и улыбается, а сердце Регулуса без всякого разрешения на секунду сбивается с ритма. — Готов идти? — спрашивает Джеймс. — Совершенно нет, но давай уже покончим с этим. — Вот это настрой! — ухмыляется Джеймс, и Регулус вздыхает, когда они спускаются по лестнице и выходят из дома. — И куда мы идём? — спрашивает Регулус, когда они сворачивают на дорожку. Воздух, как обычно, пронизывающе холодный, и он засовывает руки в карманы, чтобы они не посинели. — Не всегда нужна цель, знаешь, — легко говорит Джеймс. — Есть путь и иногда нужно просто им наслаждаться. Регулус издаёт звук, будто его сейчас стошнит. — Ты это с доски «Вдохновляющие цитаты для домохозяек среднего возраста» позаимствовал? Джеймс смеётся — его смех звучит насыщенно и тепло в холодном воздухе. — Никогда не знаешь, что вылетит у тебя изо рта, Регулус Блэк. И это всегда так колко и забавно. — Не понимаю, почему тебе так нравятся мои оскорбления, Поттер. Что это говорит о тебе? — Я знаю, что это значит, что ты обо мне заботишься, — и, думаю, мне это нравится. Регулус косится на него. — Забочусь? — Я видел, как ты разговариваешь с Питером, Марлин и Лили. Ты можешь быть отстранённым и язвительным, да, но ты не нападаешь на их личности. А вот с Ремусом и Сириусом ты делаешь это регулярно — и я знаю, что ты любишь их обоих, так что… — он пожимает плечами, а Регулус застывает, зацепившись мыслями за одно единственное слово. Любишь. Джеймс вообще осознаёт, что сказал именно это? Вряд ли. Он не из тех, кто обращается с этим словом осторожно. В отличие от Регулуса. Какое-то время они идут молча — в тишине, которая не давит. Джеймс сворачивает и ведёт их по улице, которая, как знает Регулус, в итоге выходит к парку в их районе. Похоже, цель всё-таки была. Что-то в событиях последнего получаса не даёт Регулусу покоя, и он нарушает тишину: — Как ты понял, что кидаешь камни именно в нужное окно? Уголок губ Джеймса приподнимается. — У твоего окна единственного были задёрнуты шторы. Ну конечно. Именно так. — Сейчас я начну кидать камни в тебя. — Я всего лишь ответил на твой вопрос! Регулус фыркает и больше ничего не говорит, когда перед ними открывается вид на парк. Он довольно небольшой, но идеально ухоженный: ровное, аккуратно подстриженное поле размером с футбольное, по краям — высокие подрезанные деревья, а тут и там на траве расставлены несколько столиков для пикников, окружённых цветами. По периметру выгуливает собаку какая-то пара, а на противоположной стороне поля, неподалёку от того места, где остановились Джеймс и Регулус, занимается мужчина. — Ну что ж, — говорит Джеймс. — Начинай чувствовать. Регулус смотрит на него. — Что? — Ради этого мы сюда и пришли, разве нет? Настроиться на свои эмоции. — Я был уверен, что я здесь потому, что ты невыносимо раздражающий и решил, что если вытащить меня на мороз, это каким-то образом поможет мне лучше рисовать. — Раздражение — это тоже эмоция. — Ради того, чтобы ты меня раздражал, необязательно было тащиться так далеко, Поттер. — Он снова идёт вперёд, выбирая дорожку вдоль края поля под кронами деревьев. Джеймс догоняет его. — Почему ты меня так называешь? — Разве это не твоё имя? — Регулус продолжает смотреть прямо перед собой. — Ну да, но ты то зовёшь меня Джеймсом, то Поттером. — Думаю, это зависит от того, насколько сильно ты меня бесишь. Джеймс тихо мычит. — Знаешь, что я думаю на самом деле? Вот это уже интересно. — Просвети. — Мне кажется, ты называешь меня Джеймсом тогда, когда позволяешь себе это. Регулус бросает на него косой взгляд и приподнимает бровь. Джеймс делает вдох, словно подбирая слова. — Я чувствую, что есть два Регулуса… — он замечает скептическое выражение его лица. — Потерпи немного, по-моему, у меня есть мысль. — Вау. С нетерпением жду, — сухо отвечает Регулус. — Так вот. Как я это вижу: есть два Регулуса. Есть тот, которого видит весь мир: тихий, с жесткой оболочкой, язвительными фразами и каменным выражением лица. — Он смотрит на Регулуса. — Это тот, кто зовёт меня Поттером. Регулус хмурится от этого описания, каким бы точным оно ни было. Зато Джеймс слегка улыбается и продолжает: — А есть другой Регулус. Тот, кто молчит, пока его не разговоришь о неоклассических художниках и греческой архитектуре. Тот, кто всё ещё жёсткий, но любит так же яростно и позволяет себе улыбаться и плакать, когда ему это нужно. Тот, чьи глаза не всегда каменные, а переливаются разными оттенками серого в зависимости от того, о чём он думает или что чувствует. Вот этот Регулус и зовёт меня Джеймсом. Регулус не понимает, когда они успели остановиться и когда он повернулся к Джеймсу лицом, но теперь он встречает взгляд его мягких голубых глаз — и, боже, Джеймс его видит. Он видит его сквозь все барьеры, которые тот первый Регулус когда-либо выстроил, и видит того, кто называет его Джеймсом. Джеймс подходит ближе, и теперь говорит тише. Регулуса тянет протянуть руку и коснуться его ладони, которая теперь всего в нескольких сантиметрах. — В конце концов, мне всё равно, называешь ли ты меня Джеймсом или Поттером. Потому что в любом случае ты это делаешь тогда, когда находишься рядом. И вот оно. То самое чувство в груди — то, которого ему не хватало последние четыре дня. Чувство, которое заставит его снова взять кисть и создать что-то по-настоящему красивое. Джеймс мягко улыбается и поднимает руку, медленно заправляя выбившуюся прядь волос за ухо Регулуса, стараясь не коснуться его лица. Регулус не дышит, пока тот не убирает руку и не отступает на шаг. — Ну что, — голос Джеймса снова становится обычным, — ты уже чувствуешь вдохновение или нам ещё пройтись? Регулус вдумчиво взвешивает его слова. — Думаю, я могу рисовать уже сейчас. — Отлично! — Джеймс широко улыбается. — Поехали, вернём тебя к холсту. — Он замечает, что Регулус колеблется, и улыбка сменяется обеспокоенной складкой между бровями. — Что случилось? Регулус решает, что сейчас он говорит с Джеймсом, а не с Поттером: — Я просто не думаю, что смогу сделать восемь работ за три дня. — А сколько, по-твоему, ты мог бы успеть? — Четыре, наверное, если выжать из себя максимум. Джеймс тихо хмыкает. — Ладно. Значит, тебе нужно ещё четыре картины. А как насчёт тех, что ты уже создал раньше? Наверняка за эти годы у тебя их накопилось немало. Регулус вздыхает: — Да, у меня, возможно, есть несколько, которые я бы рискнул выставить… но сейчас у меня просто нет к ним доступа. Джеймс хмурит брови. — Почему? — Они заперты в школьной мастерской, а сейчас каникулы… Регулус не уверен, какой реакции ожидает, но уж точно не широкой ухмылки, расплывающейся по лицу Джеймса. — Это ещё что за выражение, Поттер? — Похоже, нас ждёт ограбление художественной мастерской. Полчаса спустя они уже сидят в машине Джеймса на школьной парковке. — Джеймс, мы ни в коем случае не будем вламываться в школу. — Почему нет? — Во-первых, это полнейший идиотизм, а во-вторых, если мои родители об этом узнают, я, скорее всего, больше никогда не увижу дневного света. И я не утрирую! — Эм… я, честно говоря, не знаю, что значит «утрирую», но они об этом не узнают. И мы не попадемся. Регулус сверлит его взглядом. — Прости, если я тебе не особенно доверяю, но ты вообще видел свою статистику по «мы не попадемся»? — Нас не поймают, Регулус. Обещаю. Джеймс смотрит на него широко раскрытыми от возбуждения глазами, и истинный смысл его слов вдруг доходит до Регулуса. — Джеймс, пожалуйста, скажи, что ты не втянул моего лучшего друга в этот идиотский план. Как по сигналу, рядом с ними останавливается ещё одна машина. — Ну, я втянул не только твоего лучшего друга, — говорит Джеймс, выходя из машины. Регулус глухо стонет и выбирается следом. — Какого хрена здесь происходит? — требует Ремус, едва выйдя наружу. — Привет, Ремус, — говорит Джеймс с фальшиво-невинной улыбкой. — Как мило, что ты к нам присоединился. Со стороны водителя появляется Сириус, а за ним — Питер, который, судя по всему, сидел сзади. — Сохатый, у тебя должна быть чертовски весомая причина, чтобы написать нам, чтобы мы встретились здесь во вторник в три часа дня, и чтобы ты при этом ещё и оказался с моим братом. — Сириус переводит взгляд на Регулуса. — И да, привет, Рег. Рад видеть, что ты не умер. — К сожалению, сейчас я и сам этому не особенно рад. — Сохатый, что вообще происходит? — настороженно спрашивает Питер. — Ладно, я поехал проверить, не умер ли Регулус… — Очень рад, что все сразу пришли к такому выводу, — бормочет Регулус. — …один, потому что Сириус и Ремус были… несколько заняты. — Да, ещё как были, — ухмыляется Сириус, и Ремус бьёт его по руке. — В общем, как видите, он не мёртв, но сообщил мне, что ему нужны некоторые его уже законченные работы. — Так… — медленно тянет Сириус. — Эти работы в художественном классе. Здесь. Джеймс замолкает и ждёт, пока до Сириуса дойдёт. Через пару секунд тот всё понимает — и тут же широко ухмыляется, глаза загораются. У Питера на лице появляется такое же выражение. — Подожди… ты хочешь сказать… Джеймс кивает. — Именно. — Ох, чёрт возьми, да! — практически орёт Сириус. — Я готов. Каков план? Регулус хотел бы удивиться тому, как быстро они втроём начинают обсуждать способы взлома школы и насколько они при этом воодушевлены, но, честно говоря, он ничуть не удивлён. Пока они сбиваются в кучку возле машины Сириуса, Ремус подходит к Регулусу и облокачивается на дверь Джеймсовой машины. Оба смотрят в сторону троицы. — Ну… — тихо начинает Ремус, чтобы остальные не услышали. — Не надо, — сразу говорит Регулус. Он уже знает, к чему всё идёт. — Не надо что? Спрашивать, почему мой лучший друг игнорировал мои попытки связаться, а потом вдруг появляется вместе с Джеймсом Поттером, чтобы вломиться в школу? Лицо у Ремуса явно недовольное. Регулус ощущает укол вины. — У меня был небольшой срыв, а он просто… появился. Прости. Ремус на секунду замолкает. — Сейчас ты в порядке? Регулус смотрит туда, где Джеймс оживлённо обсуждает с друзьями, какая дверь открывается тише. — Я в порядке. Ремус тихо мычит. — Я рад, наверное. Клянусь Богом, если ты ещё раз будешь игнорировать мои звонки несколько дней подряд, я… — Начнёшь кидать камни мне в окно? Ремус резко поворачивается к нему. — Подожди. Он кидал камни тебе в окно? Регулус встречает его взгляд. — Ага. Потом ещё и вломился ко мне в дом, просто чтобы вытащить меня на прогулку. Ремус пару секунд молча смотрит на него, а затем разражается смехом. — Ох, этот парень в тебя конкретно втрескался, Рег. Регулус стонет. — Он постоянно называет меня красивым. Ремус расплывается в улыбке. — Потрясающе. — Это ни разу не потрясающе, Люпин. — Так когда свадьба? — Отвали. — Регулус толкает его, и Ремус снова смеётся. Троица продолжает обсуждение, абсолютно не обращая на них внимания. — Как там у тебя дома? — спрашивает Ремус. — Нормально, вроде. Я и так почти все каникулы провожу у себя в комнате. Мама, по-моему, решила, что у меня депрессия, но предпочитает не обращать на это внимания, чтобы не признавать проблему. Сейчас это даже кстати. — То есть она не видела, как ты рисуешь? — Если и видела, то что-то слишком долго собирается учинить скандал. — Лишь бы она не забрала тебя из школы, потому что тогда кто будет поставлять мне эту медленно тлеющую романтическую драму? Лицо Регулуса мрачнеет. — Ты слишком много треплешься о моей личной жизни для человека, который трахает моего брата. — Зато хоть кто-то из нас трахается, — Ремус приподнимает бровь. — Расстанься с ним. — Ага, сейчас. — Ты хреновый друг. — Говорит человек, который пропал на четыре дня. — Боже, да забудь ты уже! — Нет, я буду припоминать тебе это вечно. — Ты такой… — Ладно! — резко говорит Джеймс, привлекая общее внимание. Все поворачиваются к Регулусу и Ремусу. — У нас есть план. — Прекрасно, — с сарказмом отвечает Регулус. Джеймс его игнорирует. — Значит так. Художественный корпус справа от кампуса. Мы можем обойти сзади научные блоки — там точно нет камер. Деревья дадут нам укрытие, чтобы пройти к двери, ведущей в музыкальный класс. Внутри, разумеется, камер нет, так что взламываем замок — и бам, мы внутри. Троица смотрит на Регулуса так, будто это самый гениальный план в истории. Регулус переводит взгляд на Джеймса. — У вас столько времени ушло на то, чтобы придумать: «мы спрячемся от камер и взломаем здание»? Сириус выглядит оскорблённым. — Там всё гораздо сложнее, но я не ожидал, что ты поймёшь тонкости хорошего плана, поэтому мы его упростили. — Это хреновый план, — говорит Ремус, и теперь все трое смотрят на него. — Прошу прощения? — моргает Сириус. — Камер за научным корпусом действительно нет, но те, что выходят на внутренний двор, засекут любого, кто пойдёт оттуда к художественному зданию. К тому же в каникулы там наверняка включена сигнализация, а задние двери открываются электронно, а не ключом. Но, кроме этого, план просто великолепный. Все несколько секунд молча на него смотрят. — Ну, это отстой, — наконец говорит Питер. — Ну что ж, значит, не судьба, какая трагедия, — произносит Регулус, отталкиваясь от машины, чтобы уйти. — О, я совсем не это имел в виду, — говорит Ремус, и Регулус бросает на него презрительный взгляд. Ремус его игнорирует. — Я сказал, что ваш план дерьмо, но не сказал, что провернуть это невозможно. Джеймс хмурит брови. — И что же ты предлагаешь? — Ну, мы все знаем, что камера сбоку от корпуса английского и математики — полное дерьмо, а ещё там же, по счастливому совпадению, находится администрация. Этот корпус будет без сигналки до пяти вечера, потому что сотрудники всё равно приходят туда на каникулах. В каждом здании есть панель сигнализации на стене — в этом она расположена ближе к задней части, так что мы сможем добраться до неё, не помешав тому, кто там работает. Мы вводим код от художественного корпуса — и одна из проблем решена. — Он пожимает плечами и продолжает: — А теперь, вместо того чтобы идти вдоль научных блоков и рисковать попасть в объектив камеры во дворе, мы можем пройти через гуманитарный корпус. Он достаточно близко к английскому, так что мы не пересечём зону ни одной камеры, и выйдем не к двери музыкального класса, а к служебному входу на сцену. Эта дверь настолько старая и разваливающаяся, что ни о какой охране или электронном замке там и речи быть не может. И вот тут как раз вступает в дело единственная часть вашего плана, в которой был хоть какой-то смысл — бам, мы внутри. Все четверо смотрят на Ремуса. Он стоит, засунув руки в карманы пальто и приподняв брови. Молчание тянется добрых двадцать секунд. — Чёрт, это было так сексуально, — наконец выдыхает Сириус. — Согласен, — кивает Джеймс, и все оборачиваются к нему. — Что? Так и было. Никто с ним не спорит. — Ладно, я понятия не имею, откуда ты всё это знаешь, и ты определённо расскажешь нам позже, — говорит Питер. — Но как мы добудем код от сигнализации? — 76523. Снова тишина, пока её не нарушает Сириус: — Господи, я люблю тебя! Глаза Ремуса распахиваются, а Регулус видит, как Джеймс резко втягивает воздух. — Сириус… — медленно говорит Ремус. — Ты только что впервые признался мне в любви на школьной парковке, при друзьях и моём брате, просто потому что я сказал тебе код от сигнализации? Сириус пожимает плечами. — Ну… да. — Ты законченный идиот, — Ремус качает головой. — Если ты ещё не готов сказать это в ответ — это нормально… то есть, не нормально… не то чтобы я… просто мы ведь не так давно вместе, и я просто говорю, что это нормально, если ты… — Сириус, — обрывает его Ремус, — я тоже тебя люблю, болван. Улыбка Сириуса ослепительна. — Правда? Ответная улыбка Ремуса не такая широкая, но не менее тёплая. — Да, правда. А теперь, может, мы закончим этот разговор, который наши друзья будут припоминать нам снова и снова, потому что он просто абсурдный, и вернёмся к плану, прежде чем нас действительно поймают… Джеймс, ты что, сейчас правда прослезился? Джеймс часто моргает и явно пытается не расплакаться. — Нет, — говорит он, после чего задирает голову к небу и шумно шмыгает носом, пытаясь взять себя в руки. Через несколько секунд он снова смотрит на них сухими глазами. — Ладно. Приступим? Джеймс и Сириус принимаются делить роли, а Регулус пользуется моментом, чтобы взглянуть на Ремуса. — Не надо, — тут же повторяет тот его прежнюю интонацию. Регулус ничего не говорит, но его губы трогает улыбка. Ремус отвечает тем же, поворачиваясь обратно к остальным, и Регулус понимает, что они сказали друг другу всё, что нужно, даже не произнеся ни слова. Через пять минут план уже приводится в действие. Питер, которого признали самым скрытным и наименее вероятным кандидатом на поимку, отправляется к корпусу английского языка, чтобы снять сигнализацию с гуманитарного и художественного зданий, а остальные обходят справа и направляются к гуманитарному корпусу. Джеймс и Сириус совсем не умеют быть тихими — оба принимаются напевать тему из «Миссии невыполнима», прижимаясь к стенам так, словно прячутся от охранников, как в фильме про ограбление. — Начинаю понимать, почему их всегда ловят, — говорит Регулус Ремусу, пока они идут за ними обычным шагом. Ремус кивает. Каким-то чудом они добираются до здания незамеченными, и поскольку это один из самых старых корпусов школы, дверь, к которой они подходят, запирается обычным старым замком. Регулус понятия не имеет, как они собираются его открыть, но Джеймс и Сириус приседают перед ручкой и начинают что-то делать отмычкой, которая по непонятной причине обнаруживается в кармане кожаной куртки Сириуса. Вскрытие замков совсем не такое, как в кино, но всё равно впечатляет. Примерно через минуту раздаётся тихий щелчок, и дверь поддаётся. Джеймс на секунду оборачивается к Регулусу и подмигивает ему — в ответ получает закатывание глаз. — Будем надеяться, что Хвостик отключил сигнализацию, — говорит Сириус, прежде чем войти в здание и замереть на несколько секунд. Сирены не раздаются. — Пит, ты красавчик! — довольно громко восклицает Джеймс и следует за ним. Они оставляют дверь незапертой — всё равно возвращаться этим же путём — и все четверо идут по извилистым коридорам к выходу с другой стороны. Их шаги гулко отдаются в пустом здании. Примерно на середине пути над ними раздаётся громкий грохот, словно что-то уронили на втором этаже. Все четверо замирают и прижимаются к стене. Регулуса прижимает к Джеймсу, а с другой стороны — к Ремусу. Джеймс находит его ладонь, и их пальцы переплетаются почти инстинктивно, без всякой инициативы с чьей-либо стороны. Они стоят так добрых тридцать секунд, широко раскрыв глаза и глядя в потолок, прежде чем Ремус шепчет: — Скорее всего, все в порядке, но нам лучше ускориться. Сириус ухмыляется во весь рот. — Это было офигенно. Теперь это действительно ощущается как настоящее ограбление. — Да, мы почти как «Одиннадцать друзей Оушена», — сухо отвечает Ремус, оттаскивая его от стены и подталкивая обратно в коридор. Джеймс бросает взгляд на их сцепленные руки и чуть улыбается, прежде чем отпустить. Регулусу стоит слишком больших усилий не потянуться к нему снова. Остальную часть здания они проходят без происшествий и распахивают дверь с другой стороны. До художественного корпуса всего пару метров, и они уже собираются пересечь дорожку, когда у Джеймса вибрирует телефон. — Пит? — говорит он, беря трубку. Регулус хмурится, слыша, как Питер что-то говорит ему в ухо. — Он говорит, что система сигнализации мигает красным, когда он пытается отключить художественный корпус, — обеспокоенно сообщает он Ремусу. — Чёрт. Значит, либо они её поменяли, либо она уже отключена. — И что нам теперь делать? — нервно спрашивает Сириус. — Скрестить пальцы и надеяться, — отвечает Ремус, прежде чем выйти из здания и направиться к служебной двери сцены. Сириус тут же идёт за ним — с выражением лица, которое Регулус может описать только как благоговение. Джеймс смотрит на Регулуса. Тот пожимает плечами — и они идут следом. Джеймс включает громкую связь, передавая Питеру всё, что происходит. Сириус, судя по всему, отдал Ремусу отмычку и теперь наблюдает, как тот без особого труда справляется с замком. Регулус и не подозревал, что его лучший друг такой мастер-взломщик. Об этом они ещё поговорят. Через тридцать секунд замок щёлкает, и, как только Ремус выпрямляется, Сириус притягивает его к себе и целует. — О боже, мне совершенно не нужно было знать, что у моего брата, оказывается, есть криминальный фетиш, — сухо говорит Регулус, и Джеймс фыркает. Сириус отстраняется и смотрит на Регулуса, всё ещё сжимая рукой воротник свитера Ремуса. — Что поделать, я люблю мужчин, которые могут цитировать «Джейн Эйр» и грабить банки. — Меня сейчас вырвет тебе в лицо, — невозмутимо отвечает Регулус. Ремус отцепляет руку Сириуса от своего свитера, хотя его щёки чуть розовеют. — Так, мы ещё успеем побесить Регулуса, а пока давайте проверим, действительно ли мы такие уж компетентные преступники. Он распахивает дверь и входит внутрь. Все задерживают дыхание. Зал остаётся тихим. — Да! — в этот раз Сириус действительно орёт, и Ремус тут же его осаживает. — Чёрт возьми, Сириус, ты не подумал, что раз сигнализация отключена, то тут вообще-то может кто-то быть? — А, чёрт… точно, — Сириус морщится. — Во время каникул ведь никто не должен быть тут, правда? — спрашивает Джеймс. — Кто знает, — пожимает плечами Ремус. — Будем надеяться, что уборщица просто была здесь немного раньше. — Может, мы уже займёмся делом? — нетерпеливо говорит Регулус. — О, смотрите-ка, кто теперь втянулся в ограбление, — ухмыляется Сириус, проходя мимо него к двери художественного класса. Они идут по зданию так тихо, как только могут — даже Джеймс и Сириус перестали петь — и в конце концов оказываются у двери в художественный кабинет. Регулус заглядывает в стеклянное окошко, тянется к ручке — и тут же замирает. Мисс Нгуен сидит за одним из столов, склонившись над большим листом бумаги. — Чёрт, — шепчет он и оттесняет остальных влево от двери, чтобы их не было видно. — Что? — спрашивает Джеймс. — Теперь понятно, почему здание без сигнализации. Мисс Нгуен, видимо, пришла доделывать работу. — Ох, мать твою, — выдыхает Сириус. — Из всех учителей в школе это должна была быть именно она. — И что теперь? — спрашивает Джеймс. — Вы можете устроить отвлекающий манёвр? — раздаётся из телефона тонкий голос Питера. — Да, наверное, придётся, — Сириус смотрит на Джеймса и кивает — в его голове уже явно рождается план. — Нет, — говорит Регулус, и все трое оборачиваются к нему. — У вас утончённости столько же, как у стада слонов и вы стопроцентно попадётесь сами и втянете нас всех в лютые неприятности. — А что ты предлагаешь? — огрызается Сириус. — Мы не для того сюда пробрались, чтобы просто уйти. Регулус переводит взгляд с одного на другого. — Останьтесь здесь, — говорит он и разворачивается к двери, прежде чем они успевают что-то сказать. Он глубоко вздыхает, стучит по дереву и открывает дверь. Голова мисс Нгуен тут же вскидывается от рисунка, и на её лице появляется неподдельное изумление, когда она видит Регулуса. — Регулус? — недоверчиво произносит она. — Что ты, ради всего святого, здесь делаешь? Одно дело — пробираться в кабинет во время уроков, но это уже настоящее проникновение со взломом. — Если быть точным, я ничего не взламывал. — А, то есть мне не нужно срочно звонить в полицию? — она приподнимает бровь. — Я бы предпочёл, чтобы вы этого не делали, — говорит Регулус, подходя ближе и вставая напротив её стола. Она вздыхает. — Зачем ты в моём кабинете, Регулус? — Мне нужно забрать пару картин. — И ты не мог подождать до следующей недели, потому что…? — Ну, вообще-то у меня в пятницу вечером открывается выставка в галерее, и я хотел включить туда несколько уже готовых работ. Она моргает. — Выставка в галерее? Боже мой, Регулус, это же потрясающе! Где? — Эм… это довольно небольшая галерея в Сассексе, называется Focus Orchard. Там сейчас делают специальную экспозицию для начинающих художников. Мисс Нгуен широко улыбается. — Я знаю Focus Orchard, там выставляют массу потрясающих работ. Какая невероятная возможность, ты идеально туда подходишь. — Мне и правда очень повезло, — говорит он, проводя рукой по волосам. — Это не везение, Регулус. — Искренность в её голосе заставляет его губы дрогнуть, а грудь наполниться теплом. Мисс Нгуен — из тех редких учителей, что действительно дороги, и Регулус искренне уверен: без неё и без того безопасного пространства, которое она создала в своём кабинете, он никогда не был бы таким, какой он есть. — Так сколько ты уже над этим работаешь? — С пятницы. Другой художник в последний момент отказался. — Подожди… то есть тебе дали всего неделю, чтобы сделать сколько картин? — Десять. Её глаза распахиваются, а челюсть буквально падает, будто она смотрит драматичную мыльную оперу и её любимого персонажа только что эффектно столкнули с лестницы. — Что? Никто не может написать десять картин за семь дней, чтобы они при этом ещё и были хорошими. Мне самой нужна неделя всего на одну, и то, если я в правильном настрое. — Ну, скажем так, до сегодняшнего дня я был совсем не в том настрое. Мне удалось закончить две, но я знаю, что не успею сделать все. Поэтому я и здесь. — Он смущённо улыбается, прекрасно понимая, что всё ещё может вляпаться в серьёзные неприятности. Мисс Нгуен негромко мычит и постукивает карандашом по столу. — Слушай. Я не говорю, что ты мой любимый ученик, потому что, разумеется, у меня нет любимчиков, — уголки её губ трогает улыбка, и Регулусу приходится бороться, чтобы не улыбнуться в ответ, — но ты невероятно талантлив. И каким человеком я была бы, если бы лишила мир возможности увидеть этот талант? — Абсолютно ужасным. Она смеётся. — Очевидно. — Потом смотрит ему прямо в глаза. — Так вот, я сейчас вернусь к рисованию и могу очень сильно в него погрузиться. Думаю, чтобы меня отвлечь, понадобится что-то по-настоящему серьёзное. Её взгляд задерживается на нём на секунду, затем она снова берёт карандаш и склоняется над листом. Регулус улыбается себе под нос и воспринимает это как знак. Он подходит к её столу, находит ключ на привычном месте и отпирает шкаф. Отодвигает пробковую доску и на этот раз забирает картины со средней полки, оставляя самые личные — наверху. Может быть, однажды и они увидят свет. Просто не сейчас. Он уже заранее обдумал, какие картины подойдут для выставки, и довольно быстро отобрал нужные, проверив, в порядке ли они — к счастью, да. Заполучив работы, он выходит из кладовки, запирает её и убирает ключ обратно в ящик стола. Он смотрит на мисс Нгуен, которая так и не поднимает взгляда от своего рисунка. — Спасибо, мисс Нгуен. Она не отрывает глаз от бумаги: — Понятия не имею за что. Регулус снова улыбается и направляется к двери. — В понедельник с утра я жду официальное приглашение, Регулус, — бросает ему вдогонку мисс Нгуен, когда его рука уже ложится на дверную ручку. Он кивает, улыбаясь двери, не чувствуя нужды отвечать, открывает её и выходит обратно в коридор. Едва дверь закрывается, на него смотрят три пары глаз. — Ну что, пойдём, — говорит Регулус, отступая от стеклянной перегородки. — В каком смысле «пойдём»?! — возмущается Сириус. — Как ты вообще до сих пор жив? — У тебя совсем нет веры в меня, старший брат. Я оскорблён. — Он суёт Сириусу две картины. — Только не урони их, ладно? Ремус смеется, глядя на брезгливое выражение лица Сириуса. — Ты правда думал, что можно недооценить Блэка? — Сириус мрачно зыркает на него. — Так мы идём или нет? — спрашивает Регулус. — Ещё как. Самая весёлая часть ограбления — смываться с места преступления, — Ремус подмигивает им и шагает по коридору обратно к двери, через которую они пришли. Сириус ошарашенно смотрит на Джеймса. — Похоже, я вообще ничего не знаю о своём парне. — В этом же весь кайф — узнавать новое о тех, кого любишь, — отвечает Джеймс. — Ты прав, — отвечает Сириус, поворачиваясь вслед за Ремусом и торопясь его догнать, всё ещё сжимая в руках картины Регулуса. Регулус смотрит на Джеймса: — Пообещай, что мы никогда не дадим ему забыть это признание в любви. — О, нет, никогда, — соглашается Джеймс, и Регулус ухмыляется, когда они двигаются по коридору вперед. Они отстают от Ремуса и Сириуса метра на три — те уже снова препираются. — Ты ведь знаешь, что ты потрясающий? — вдруг шепчет Джеймс. — Потому что умудрился не вляпаться в неприятности в присутствии своей любимой учительницы? Планка у тебя низкая, Джеймс. — Это одна из причин, но далеко не единственная. Ты талантливый, умный и каким-то чудесным образом умеешь делать мой день лучше. Ты просто потрясающий, Регулус Блэк. Он смотрит на Джеймса, совершенно не зная, что на это сказать. В конце концов он выдает: — Ты тоже не так уж плох, Поттер. И Джеймс смеется — легко и тепло. Вчетвером они тем же путём проходят обратно через школу, по дороге подбирая Питера возле здания английского, и без особых проблем добираются до машины. Сириус протягивает картины, но Регулус качает головой. — Можешь оставить их у себя? Я не знаю, когда у меня с матерью закончится полоса везения, и лучше уж пусть будут четыре картины, чем ни одной. — На секунду Сириус сердито хмурится, но Регулус знает, что злится он не на него. В конце концов Сириус кивает, берет остальные картины, загружает всё в багажник, а потом притягивает Регулуса в объятия. — И только попробуй снова игнорировать наши звонки, или, клянусь, я явлюсь прямо к нам домой и скажу матери, что ты получил «B» за последнюю контрольную по естественным наукам. — Это неправда. — Я уже довольно хорошо подделываю оценки. — Ладно, ладно, я не буду игнорировать ваши звонки. — Вот и отлично, — говорит Сириус, следом взъерошив ему волосы. Регулус отмахивается от его руки. Сириус кривится. — Фу, пообещай мне, что ты сегодня примешь душ? — Нет, пошёл ты. — Ну и оставайся мерзким. — Тебе это каждый день удаётся, почему мне нельзя? — Va te faire foutre. — Так, всё, — вмешивается Ремус. — Мы уже на французский перешли, я смотрю. А теперь, дети, по машинам. — Я отвезу Регулуса, — бросает Джеймс, чем заслуживает странный взгляд Сириуса. — Я же его и привёз, не бросать же. — Ладно, только проследи, чтобы у него были еда и вода, — отвечает Сириус. — Я не собака, — бурчит Регулус. — А по тебе и не скажешь. — Так, Сириус, в машину, — рявкает Ремус, и Сириус, фыркнув, усаживается на пассажирское сиденье. — Значит, я за рулём, — бормочет Ремус. — Увидимся у тебя, Джеймс. Регулус, пожалуйста, не умри. — Ничего не обещаю. Ремус закатывает глаза, обходит машину с другой стороны, садится за руль и, перегнувшись, целует Сириуса в щёку. Тот всё ещё дуется, но уже не так убедительно. — Пока, ребята, — говорит Питер, забираясь на заднее сиденье. Ремус заводит машину и выезжает с парковки. Регулус остро ощущает, что снова остался с Джеймсом наедине. — Поехали? — осторожно спрашивает Джеймс, и Регулус кивает, садясь в машину. — Было очень весело, — замечает Джеймс, выруливая на дорогу. — Ну да, нужно почаще вламываться в школу, — в голосе Регулуса звучит ирония. — Может, и не стоит этого делать, но было здорово провести время со всеми, кого я люблю, вместе. — Это слово снова кольнуло слух. Но Джеймс ведь говорит о друзьях, так что Регулус решает не придавать этому значения. — Наверное, было не так уж плохо. Мне даже нравится Питер. Джеймс улыбается: — Да, он классный. — Возможно, у меня найдётся место для ещё одного, четвёртого друга. — Нет! — громкая реплика Джеймса звучит в тесном салоне ещё громче. — Я люблю Пита, но если ты заводишь себе четвёртого друга, то это буду я. Пауза, и затем Регулус говорит: — Ладно. Хорошо. — Что хорошо? — Хорошо, ты можешь быть моим четвёртым другом. — От резкого движения, с которым Джеймс поворачивает голову к нему, машину едва не сносит с дороги. — Чёрт возьми, Поттер, ты так всех своих друзей чуть не сводишь в могилу? Он снова устремляет взгляд вперёд. — Прости, но ты только что дважды сказал, что я твой друг. — Да, сказал. И что, это нормально? — Нормально? Чёрт возьми, да, это более чем нормально! — Тогда ладно. Остаток пути Джеймс без умолку говорит о дружбе и о том, что, хоть у него и много друзей, это совсем не делает менее особенным тот факт, что Регулус теперь тоже среди них. Регулус пытается раздражаться из-за этого разговора, но у него не получается. Джеймс паркуется немного ниже по улице — на случай, если родители Регулуса окажутся дома. Его отец работает примерно до шести, так что его быть не должно, а вот мать весь день была у сестры, и кто знает, когда она вернётся. — Тебе от меня что-нибудь нужно? — спрашивает Джеймс перед тем, как Регулус выходит из машины. — Например? — Ну не знаю. Для компании, за едой сходить, побыть моделью. Регулус смотрит на него. — Думаю, я справлюсь. — Точно? Мне вот говорили, что у меня подходящее лицо… и тело, — добавляет он. С этим Регулус, пожалуй, не мог не согласиться. — Да, я уверен, Поттер. А теперь мне пора за дело, раз уж я целый день слонялся с тобой. — Не говори, что тебе не понравилось слоняться со мной, Регулус. Он закатывает глаза и распахивает дверь. — Прощай, Поттер. Увидимся в пятницу, полагаю. Джеймс подмигивает ему, прежде чем он выходит из машины: — Ни за что на свете не пропущу твой дебют. Регулус делает вид, что не замечает, как у него все внутри сжимается, и идет к дому. Войдя через парадную дверь, он с облегчением замечает, что матери ещё нет, и сразу поднимается в свою комнату, плотно закрыв дверь за собой. Он подходит к шторам, чтобы задернуть их, но, вспомнив слова Джеймса, отметает эту идею и оставляет их раскрытыми. Холст стоит так, как он его и оставил, только белая краска уже высохла. И когда он берет в руки кисть, в нём, наконец, поднимается волна вдохновения. Поддавшись эмоциям, он выдавливает краску на палитру и касается кистью холста, проводя по белилам мягкой, до боли знакомой полосой нежно-голубого цвета. *** Джеймс снова бежит. Он не бежит ни к чему и ни от чего, у него нет пункта назначения — здесь важен сам путь, который ему вдруг снова понадобилось пройти уже во второй раз за сегодня. Ладно, да, это и правда звучит как паршивый пост в Инстаграме. Хотя бег для Джеймса — обыденность, однако дважды за день он обычно не бегает. В пять утра он уже вставал и совершал свою привычную часовую пробежку по ещё тихим улицам, но сейчас уже одиннадцать, а он носится по парку, как человек с миссией: шаг за шагом, снова и снова. Ему до безумия хочется сейчас сыграть в футбол. Разгромить другую школу — это было бы чертовски приятно. Он вспоминает прошлый внезапный забег — тем утром после вечеринки. В ту ночь он впервые поговорил с Регулусом и почувствовал странный трепет в груди, которому тогда не мог дать имени. Теперь, разумеется, он знает, как это называется. Как же всё изменилось с тех пор — и в то же время не изменилось вообще ничего, потому что он всё так же здесь, всё так же бежит в нелепое время суток, пытаясь утихомирить мысли о мальчике, который медленно, но окончательно поселился в его сердце. Сегодняшняя пробежка — из-за открытия выставки Регулуса, которая состоится вечером. Он не видел его уже три дня, но тот держит слово и отвечает на звонки Сириуса и Ремуса. Те не уверены, что он достаточно спит и пьёт воду, но вчера он сказал Сириусу, что почти закончил картины, так что, Джеймс надеется, что после сегодняшнего вечера он сможет наконец отдохнуть. Никто из них так и не посмотрел на картины, которые Регулус отдал Сириусу на хранение — сейчас они лежат лицом вниз на кровати в гостевой комнате. Между ними четверыми существует негласная договорённость: эти работы — только для глаз Регулуса, по крайней мере до самой выставки. Джеймс нервничает. Не потому, что сомневается в качестве работ (всё, что создаёт Регулус, по определению будет потрясающим), а потому, что мальчик, который пишет красками свои эмоции, те самые, что прячет за взглядом, наконец собирается показать их миру, и Джеймс понятия не имеет, чего ожидать. Какие чувства он позволит увидеть другим? Джеймс надеется, что мир откликнется так, как тот заслуживает. Как заслуживает его друг. Джеймсу нравится, что теперь он наконец может произносить это слово — «друг». Ему это по-настоящему нравится. И всё же он не может отделаться от мысли, что этого мало. Совсем мало. Но пока сойдёт. Из ниоткуда выскакивает маленькая пушистая собака и несётся к Джеймсу, виляя хвостом и вывалив язык. Джеймс тут же останавливается и наклоняется, чтобы погладить её. — Привет, — говорит он тем самым голосом, которым обычно разговаривают с собаками. — Ну разве ты не прелесть? — Про тебя можно сказать то же самое, Поттер, — раздаётся знакомый голос, и Джеймс поднимает глаза, видя, как к нему из-за деревьев выходит не кто иная, как Мэри Макдональд. — Мэри! Привет! Что ты здесь делаешь? Она останавливается перед ним, улыбаясь. — Это общественный парк, Джеймс. — А, ну да. Точно. — Он иногда забывает, что они живут в одном районе, всего в нескольких улицах друг от друга. — Я почти каждый день привожу сюда Пикси погулять, но раньше тебя здесь не видела, — говорит она без упрёка, просто констатируя факт. — Обычно я бегаю раньше и по улицам, — отвечает Джеймс, когда Пикси тыкается носом ему в ногу. Он снова приседает, продолжая её гладить. — Тогда почему ты здесь сегодня утром? Джеймс и сам не может толком объяснить, что его привело именно сюда — всего через три дня после того, как он был здесь с Регулусом. Просто ноги сами его принесли. Честно. — Захотелось сменить обстановку, наверное. — Ну-ну, — протягивает она таким тоном, словно ни на секунду ему не верит. — Ладно, как бы Пикси сейчас ни была от тебя в восторге, мне всё-таки нужно её выгулять до того, как минут через тридцать придёт Лили. Хочешь пойти с нами? Джеймс удивлён этим предложением. Он выпрямляется, прежде чем ответить: — О, ну, вы с Лили просто потрясающие, и обычно я с радостью завис бы с вами, но сегодня вечером у меня дело, и мне нужно помочь отцу всё организовать… — Джеймс, — перебивает Мэри. — Я спросила, не хочешь ли ты просто пройтись со мной и Пикси по парку. — А! — Он чувствует, как у него слегка теплеют щёки. — Да, конечно, с удовольствием. Мэри смеётся и качает головой, её каштановые кудри подпрыгивают у лица. Джеймс замечает ямочки на её щеках и то, как шоколадные глаза поблёскивают на солнце. Мэри и правда ослепительна — неудивительно, что полшколы в неё влюблены. Он на секунду снова вспоминает ту вечеринку и её слова о том, что если бы они были вместе, то правили бы школой. Два месяца назад он, пожалуй, и правда мог бы это рассмотреть. Теперь — ни за что. — Как проходят каникулы? — спрашивает Мэри, когда они начинают медленно идти по парку. Пикси носится впереди, возбуждённая всевозможными запахами. — В целом не жалуюсь, кроме того, что уже почти неделю не играл в футбол. — Ты иногда такой ходячий стереотип. — Да, знаю, и мне всё равно. Я люблю футбол, это то, в чём я лучший, и я правда занимаюсь любимым делом, понимаешь? — Я уверена, ты хорош во многом, Джеймс. Джеймс смеётся. — Спасибо, Мэри. А у тебя как проходят каникулы? — Ровно так, как я себе представляла. Большую часть времени я провожу с Лили, хотя она всё так же учится, как безумная, так что в основном это я пытаюсь вытащить её из книг в реальный мир. Он улыбается. — От Лили я другого и не ожидал. — Да, она очень целеустремлённая, — на губах Мэри мелькает лёгкая улыбка, и Джеймс вдруг ловит себя на ощущении, что в ней есть нечто большее, чем просто тёплая привязанность к подруге. Он точно уже видел такую улыбку, но не может вспомнить где. — А к чему она вообще сейчас готовится? — Честно? Не знаю. Думаю, теперь это просто попытка обойти Ремуса. — У неё может получиться, особенно теперь, когда у него появилось несколько новых… отвлекающих факторов. Мэри смеётся. — Я плохо знаю Ремуса, но готова поспорить, что Сириус не позволит ему упустить шанс обойти Лили в этом году. — Да, пожалуй. О боже, Сириус теперь будет совершенно невыносим в экзаменационный период. — О, в это я легко верю. Они на секунду останавливаются — Пикси встречает другую собаку, и те начинают с энтузиазмом обнюхивать друг друга. Мэри здоровается с хозяином второй собаки улыбкой и кивком, а потом поворачивается к Джеймсу. — Так что у тебя сегодня вечером? — А? — Ты же сказал, что у тебя вечером какое-то дело, из-за которого ты не можешь провести время с двумя самыми классными девушками, которых знаешь. Так что это за дело? — А, ну… у Регулуса сегодня открытие выставки в галерее, куда отец помог ему попасть. Мы все пойдём на открытие. Глаза Мэри расширяются. — Погоди, он попал на настоящую выставку в настоящую галерею, ещё даже не окончив школу? — Да, он невероятный. — Джеймс понимает, что сказал это с интонацией влюблённого подростка — главным образом потому, что он и есть влюблённый подросток, — но ему всё равно. Регулус правда невероятный, и об этом должны знать. Мэри, судя по её взгляду, его тон прекрасно уловила. — Отлично. Мы идём. Он хмурится в замешательстве. — Куда идёте? — На открытие сегодня вечером, — она достаёт телефон и начинает печатать. — Я напишу Лили, Марлин и Доркас. — Подожди, что? Мэри отрывается от экрана. — Ты прав, это невероятно и это стоит отметить. Регулус дорог Сириусу и, очевидно, тебе тоже, значит, он один из нас. Так у нас принято, Джеймс. Мы рядом в важные моменты. В груди у Джеймса разливается тепло, когда он вспоминает слова Регулуса, сказанные несколько недель назад, о том, что ему не нужно больше трёх друзей. Возможно, так и есть. Но он ведь ничего не говорил о семье. — Всё, готово, — говорит Мэри, убирая телефон в карман. — Пришли мне детали. Джеймс улыбается, думая о том, что, даже не зная ни места, ни времени, они согласились прийти, получив одно-единственное сообщение от Мэри. Он так сильно любит своих друзей. — Пришлю. — Отлично. — Они снова идут, Мэри свистит Пикси, та напоследок обнюхивает свою новую знакомую и радостно подскакивает к ним. Они обходят парк по кругу, непринуждённо болтая обо всём подряд — от футбола и моды до неожиданного увлечения Сириуса детективными романами. Разговор получается удивительно тёплым, и когда Мэри наконец уходит — после прощальных объятий и обещания увидеться позже, — Джеймс провожает её взглядом с улыбкой. Домой он бежит уже лёгкой трусцой, чувствуя, что эта неожиданная прогулка сделала своё дело. Когда он заходит в дом, уже время обеда, так что после быстрого душа он направляется к холодильнику за чем-нибудь съестным. Мама на работе, а отец, судя по всему, тоже куда-то ушёл — скорее всего, за чем-то нужным для сегодняшней выставки. Он делает всё возможное, чтобы помочь Регулусу, ведёт себя как лучший в мире наставник. Сириус, по всей видимости, всё ещё спит, и это совершенно не удивительно. Джеймс решает, что настало время его разбудить и развлечь. Он делает два сэндвича и поднимается наверх, балансируя тарелкой на руке, распахивает дверь в комнату Сириуса. Тот тут же издаёт стон и закрывает лицо рукой, заслоняясь от света, который хлынул в комнату. Сириус, как обычно, лежит с левой стороны кровати, так что Джеймс подходит справа, ставит обе тарелки на тумбочку, а затем падает на матрас рядом с ним. — Чего тебе? — бормочет Сириус сонным голосом. — Мне скучно, — отвечает Джеймс, ложась рядом и поворачиваясь на бок лицом к другу. — Иди побегай, — его глаза всё ещё закрыты, словно он из принципа отказывается признавать существование дневного света. — Я уже бегал. Теперь я хочу провести время с тобой! — Фу, зачем? — Потому что я тебя люблю. — Очевидно, нет. — Я сделал тебе сэндвич. При этих словах глаза Сириуса распахиваются, и он поворачивает голову к Джеймсу. — Правда? — Мгм, — Джеймс с интересом наблюдает за внутренней борьбой, отражающейся у него на лице. — Какой? — С копчёной курицей и песто. Сириус тяжело вздыхает и, наконец, садится. — Ладно. Джеймс ухмыляется, усаживается по-турецки на кровати, берёт тарелки и одну протягивает Сириусу, который теперь опирается на спинку кровати, всё ещё укрытый одеялом ниже пояса. Джеймс включает настольную лампу, чтобы было светлее, и Сириус щурится, откусывая от сэндвича. — Ремус сегодня зайдёт? — спрашивает Джеймс, начиная есть. Сириус свободной рукой протирает глаза. — Не-а, он сегодня с Регулусом. Кажется, они у Ремуса, его отец снова уехал из города. — Регулус уже закончил? — Да, вроде бы. Говорил, что остались последние штрихи. Они поедут в галерею часа в два, всё подготовить. — А, значит, папа тоже примерно тогда поедет. Сириус кивает, откусывая ещё раз. — Остальные тоже придут, — говорит Джеймс. — Кто? — Сириус выглядит озадаченным. — Мэри, Лили, Марлин и Доркас. Я встретил Мэри в парке, и ей, похоже, очень понравилась идея. — Серьёзно? Вот это круто. Регулус переживал, что народу будет мало. Джеймс хмурится. — Подожди, он правда переживал? — Ага. Но зря. Монти говорил, что галерея маленькая, но очень популярная. Там начинали многие классные художники, так что, скорее всего, будет аншлаг. — Это хорошо. В смысле, что его работы увидят много людей. Сириус неопределённо мычит, глотая. — Да… Я, если честно, не думал, что он дойдёт до такого — до того, чтобы выставлять свои работы. Надеюсь, он не запаникует и не закроется. Джеймс хмурится ещё сильнее. — У него так бывает? — Да, когда всё внимание приковано к нему. Он никогда не любил толпы. Если честно, это, наверное, наше главное отличие. С этим трудно не согласиться — Сириус обожает, когда толпа скандирует его имя. Джеймс, впрочем, тоже чаще всего не против этого. — Хотя в последнее время он стал гораздо общительнее, — продолжает Сириус. — Так что, надеюсь, всё будет нормально. — А если нет, у него ведь есть мы, правда? — говорит Джеймс. Сириус кивает, улыбаясь с закрытым ртом из-за внушительного куска сэндвича. — Абсолютно, — выговаривает он с трудом. — Кстати… он назвал меня своим другом на днях. Сириус глотает. — Что? Джеймс самодовольно ухмыляется. — Ага. Дважды. — Сохатый, что я говорил тебе насчёт дружбы с моим братом? — Его взгляд становится неподвижным. — Ничего. Ты как-то спрашивал, не друзья ли мы, и я сказал «нет», потому что тогда и правда мы не были друзьями. А теперь — да. И тебе просто придётся с этим смириться. Сириус выглядит так, словно пытается осмыслить это крайне неожиданное признание. — Главное, чтобы он понимал своё место в иерархии друзей. Оно где-то очень, очень ниже меня. — Я уже говорил и скажу ещё сотню раз: никто и никогда не сможет тебя превзойти, Бродяга, — Джеймс наклоняется вперёд, ставя тарелку себе на колени, и берёт лицо Сириуса в ладони, притягивая ближе. — Никогда. Сириус долго смотрит ему в глаза, будто что-то в них выискивая. — Ладно. Джеймс ухмыляется, чмокает губами в воздухе и откидывается назад, снова берясь за свой сэндвич. Телефон в кармане вибрирует. Он достаёт его. Хвостик [12:23] Входящий — Пит уже идёт, — говорит Джеймс. Сириус кивает, доедая. [12:23] Мы в комнате у Сириуса. Спустя минуту дверь открывается, и появляется Питер. Руки у него заняты пакетами с закусками — попкорном, чипсами, шоколадками, — которые он без церемоний вываливает на кровать. — Все шесть фильмов «Терминатора» только что добавили на Нетфликс, так что мы смотрим их немедленно. Ни Джеймс, ни Сириус не находят аргументов против такой логики, и именно этим они и занимаются — развалившись на кровати Сириуса и весь фильм обсуждая, какие актёры горячие, вместо того чтобы действительно следить за сюжетом. Они успевают посмотреть два с половиной фильма, прежде чем наступает время собираться в галерею. Питер уходит домой переодеться, а Джеймс мучается с выбором одежды добрых двадцать минут, пока Сириус не наряжает его в коричневые чиносы, мягкий белый свитер, серую куртку-бомбер и тёплый коричневый шарф. Джеймс решает, что выглядит довольно культурно. Сириус же, разумеется, выглядит совершенно сногсшибательно — особенно с более яркой подводкой на глазах и волосами, наполовину собранными в пучок. Питер возвращается в чёрных брюках и аккуратной рубашке, и Джеймс ловит себя на мысли, что они все, вообще-то, очень даже ничего. Сириус делает бесчисленное количество селфи в зеркале, прежде чем Джеймс наконец не вытаскивает его из дома. Папа уехал в галерею несколькими часами раньше вместе с картинами Регулуса, так что мама везёт их на машине. Питер садится на переднее сиденье и всю дорогу без умолку болтает с ней. Это оставляет Джеймса и Сириуса на сорок минут, чтобы спорить о том, какой фильм был культурно значимее — «Мумия» или «Индиана Джонс». К моменту приезда они сходятся на «Мумии» — исключительно из-за количества сексуальных пробуждений, которые за годы вызвали и Брендан Фрейзер, и Рэйчел Вайс. Открытие назначено на семь, и они прибывают около половины седьмого — значит, придётся подождать снаружи. Перед зданием уже собирается приличная толпа, и пока мама отходит поговорить с какой-то женщиной, которую, по её словам, знает по галерее, Джеймс замечает Эвана, Барти и Пандору. Он машет им, и они подходят. — Привет, — говорит Эван, когда они оказываются рядом. — Как дела? — Нормально, жду не дождусь выставки, — отвечает Джеймс. — Я всё ещё не могу поверить, что у Регулуса целая чёртова художественная выставка, — вставляет Барти. — Вот именно! — Пандора улыбается, как гордая мама. — Наш маленький Реджи растёт. — Только вчера он был просто раздражающим мелким засранцем с лёгкими проблемами с гневом, а сегодня он всё ещё раздражающий мелкий засранец с лёгкими проблемами с гневом, но теперь ещё и с картинами в галерее, — говорит Эван, и Сириус смеётся рядом с Джеймсом. — Ты только что идеально описал моего брата. Они смеются, и пока шестеро из них болтают на промозглом холоде перед каким-то безымянным зданием посреди Сассекса, Джеймс не может стереть улыбку с лица. Миры сталкиваются — и всё из-за их любви к мальчику с кистями, острым характером и всё более растущим кругом людей, которым он действительно небезразличен. За пять минут до открытия, когда перед входом уже собралась внушительная толпа, Джеймс замечает, как сквозь неё пробирается Лили, а примерно в метре позади — Мэри, Марлин и Доркас. Джеймс поднимает руку, чтобы она их заметила, и та ускоряет шаг, пока не останавливается перед их группой. — Простите, что опоздали. Кое-кто решил, что ему не нужен GPS, хотя он был нужен, и мы заблудились, — в её голосе явно слышится раздражение. Остальные подходят ближе. — Но я же вас всё-таки привела, да, Эванс? И мы даже не опоздали, — говорит Марлин, указывая на закрытые двери. — О, привет, — обращается к ним Эван. — Я не знал, что вы придёте. — В его голосе удивление, но без недовольства — наоборот, он выглядит вполне довольным. — Ну, некоторые из нас, скажем так, весьма неравнодушны к Регулусу… — начинает Марлин, и Джеймс замечает, как её взгляд на долю секунды скользит в его сторону, прежде чем она снова смотрит на Эвана. — …и вообще-то это довольно впечатляюще. Так что вот, мы здесь. Доркас кладёт руку ей на плечо. — Думаю, Марлин хочет сказать, что мы гордимся Регулусом и не можем дождаться, когда увидим его работы. Марлин поворачивается к Доркас. — Разве я сказала не это? — Доркас с нежностью качает головой и целует её в щёку. В этот момент двери галереи распахиваются, и всё внимание обращается к мужчине, выходящему наружу. — Добрый вечер, — его голос разносится над толпой. — Большое спасибо всем, кто пришёл сегодня в Focus Orchard на открытие нашей новой художественной выставки. За многие годы через эти двери прошли десятки талантов, но я искренне могу сказать, что эти девять художников — одни из самых ярких новых имён, которые я видел за долгое время. Семьи и друзья, присутствующие сегодня, вправе гордиться ими, — Джеймс бросает взгляд на Сириуса, и тот, улыбаясь, играет бровями. — Так что спешите насладиться выставкой, и если вам понравится, расскажите об этом всем, кого знаете, чтобы эти художники получили заслуженное признание. А если не понравится — пожалуйста, не пишите об этом на Yelp. — По толпе прокатывается смех. — Итак, без лишних слов… добро пожаловать на выставку. Двери распахиваются полностью, и мужчина, которого Джеймс принимает за владельца галереи, отступает в сторону и приветствует гостей, когда те начинают заходить внутрь. На глаз здесь уже человек сто, и они стоят довольно далеко от входа, так что решают подождать, пока толпа немного рассосётся. До тех пор, пока Сириус не замечает людей с шампанским внутри. — Там что, бесплатный алкоголь?! Чёрт возьми, да! — он почти срывается с места и мчится к дверям. — Похоже, мы идём, — говорит Мэри, и вся компания направляется внутрь. Галерея довольно просторная, так что внутри не кажется тесно, и видно, что её специально подготовили к событию. Свет мягкий: гирлянды, люстры под потолком, лампы в углах залов. Но на сами картины направлены яркие прожекторы, чтобы их могли рассмотреть сотни глаз, блуждающих по комнатам. По залу расставлены высокие столики, накрытые чёрными скатертями, официанты разносят подносы с канапе и бокалами шампанского, а из колонок льётся ненавязчивая музыка. Новая выставка занимает три зала слева от главного входа, куда они только что вошли. Эван, Барти и Пандора направляются туда, Лили и Мэри решают сперва осмотреть основной зал. Марлин сразу же устремляется к одному из подносов с закусками, а Доркас, закатив глаза, следует за ней. Куда пропала его мама вместе со своей знакомой, Джеймс не знает — наверняка пошли искать его отца. Оглядываясь в поисках Сириуса, Джеймс замечает его в тот момент, когда тот пытается обаять официантку, чтобы выпросить сразу несколько бокалов шампанского. — Нам лучше спасти эту бедную женщину, — говорит Джеймс Питеру, и тот фыркает, глядя на Сириуса. — По-моему, спасать надо как раз Сириуса. Она выглядит так, будто вот-вот ему врежет. — Он в очереди на этот почётный удар далеко не первый, — усмехается Джеймс, и они подходят ближе. — Честно-честно, я не замышляю ничего коварного с тремя бокалами шампанского. Пока что, — он подмигивает ей, и выражение её лица становится стальным. Джеймс кладёт руку Сириусу на плечо и улыбается женщине, которая, кажется, уже на грани того, чтобы лишиться работы, вылив весь поднос ему на голову. — Простите моего друга, он редко выходит в свет. И вообще не очень умеет разговаривать с людьми. Мы возьмём по одному бокалу, если можно? Она смотрит на Джеймса всё с тем же каменным выражением и молча протягивает поднос. Джеймс подозревает, что если бы она заговорила, то ничего приятного не прозвучало бы. — Большое спасибо, — говорит он, пока они с Сириусом и Питером берут по бокалу. Не убирая руки с плеча друга, он уводит его в сторону. — Я никогда не видел человека с таким сверхъестественным талантом мгновенно вызывать у других желание убивать, — замечает Питер, когда они отходят на безопасное расстояние. — Она не дала мне больше одного бокала! Кто вообще назначил её ответственной за алкоголь? — Наверное, они не хотят, чтобы люди напились и испортили мероприятие, Бродяга, — пытается рассудить Джеймс. — С этого я даже не поймаю нормального кайфа. — Прекрати ныть и иди смотреть на искусство своего брата, — говорит Питер. Сириус фыркает, и все трое направляются вглубь зала . Перед первым залом висит табличка со списком художников: Зал первый — Венди Чан Дэмиан Фостер Марисия Грейс Зал второй — Диана Фотис Изабелла Марсель Харрисон Грин Зал третий — Нико Риччи Джеймс Хартфорд Регулус Блэк — Ну конечно, Регулус в последнем зале, — фыркает Сириус. — Драматичная сучка. — Как будто ты сам не выходил на сцену последним на своём концерте, — парирует Джеймс. Сириус несколько секунд смотрит на него. — Ой, всё, идём. Джеймс и Питер смеются, и все трое заходят в первый зал. Он меньше, чем основной, но не менее оживлённый: люди воодушевлённо обсуждают картины, общаются с художниками. Джеймс подходит к работам первого автора — это гравюры на тонких металлических пластинах, явно вдохновлённые горными пейзажами. Такой вид искусства он видит впервые и оказывается по-настоящему впечатлён. — Чёрт, это правда круто, — говорит Сириус, подходя к нему. — Ага, — кивает Джеймс. — Оказывается, искусство не такое уж и отстойное, как я думал. — Ты ещё не видел эти очень розовые сердечки, которые, оказывается, шокирующе символизируют любовь, — тихо говорит Питер, появляясь рядом после осмотра другой части зала. — О да, трэш-арт, обожаю. Погнали, — голос Сириуса звучит слишком громко, и несколько человек оборачиваются. — О, я, разумеется, не про все эти чудесные работы, — добавляет он в пространство, и Джеймс с трудом сдерживает смех. Они проходят первые два зала, видят множество потрясающих работ и несколько не совсем во вкусе Джеймса, но он всё равно уважает труд, вложенный в каждую из них. Сириус же крайне активно высказывает своё мнение обо всём подряд, и Джеймсу приходится не раз останавливать его, прежде чем он успевает адресовать это непосредственно художнику. Примерно через полчаса и после того, как Сириус умудряется опустошить ещё три бокала шампанского от разных официантов, они доходят до третьего зала. И стоит им пройти под аркой, как всё увиденное ранее в этот вечер в один миг теряет значение. Больше ему не нужно никакое искусство — потому что здесь Регулус. Он разговаривает с каким-то незнакомым Джеймсу человеком, на лице — открытая улыбка, в руке — бокал шампанского, а от него исходит такая чистая, живая энергия, что она волной прокатывается по залу, накрывает Джеймса и наполняет его бесконтрольным теплом, разливающимся по всему телу. Боже, как же он влюблён. Он осознаёт, что Сириус и Питер уже двинулись вперёд, лишь спустя несколько секунд и заставляет себя пойти за ними, вместо того чтобы стоять и смотреть, как Регулус расцветает в моменте, который так явно принадлежит только ему. Он ещё даже не видел ни одной его картины, но уже знает, что они — лучшие на всей выставке. Это ясно по лицам людей, разглядывающих их, по выражениям, которые, как он подозревает, сейчас точь-в-точь отражают его собственное, когда он смотрит просто на самого Регулуса. — Чёрт возьми, Реджи… — выдыхает Сириус, когда они подходят достаточно близко, чтобы рассмотреть картины. И Джеймс не смог бы сказать лучше. Регулус — абсолютно, невыносимо невероятен и талантлив. На одной большой стене развешено десять картин: самый крупный холст — в центре, а вокруг него девять поменьше, разных размеров. У каждой из небольших работ — своя цветовая гамма, и на каждой изображён предмет, который, как предполагает Джеймс, имеет для Регулуса особое значение. Некоторые легко понять: чёрно-белые слои краски, складывающиеся в две руки, усыпанные кольцами, сжимающие гриф гитары; или жёлто-оранжевые лепестки подсолнуха, тянущиеся к закатному небу. Некоторые ему непонятны — например, зелёный бархатный диван с одной-единственной фиолетовой подушкой у правого подлокотника. Но всех их объединяют те же резкие мазки и наползающие друг на друга слои краски — то, что, как Джеймсу кажется, идеально отражает сложного, противоречивого и бесконечно притягательного мальчика, который их создал. Но именно центральная картина выбивает из Джеймса дыхание. Нет — не просто выбивает. Она вырывает его из груди и держит перед ним, словно заложника, угрожая уничтожить окончательно, если он не позволит себе как следует прочувствовать этот кусочек души Регулуса, висящий перед ним на стене. Это портрет Регулуса. Точнее, крупный план его серых глаз, но Джеймс узнал бы их где угодно. За ними — фон из одного большого светло-голубого мазка, из-за которого особенно выделяются бледная кожа и тёмные брови. Но самое притягательное в этой картине — именно глаза, потому что они совершенно разные. Левый — стальной, холодно-серый; он безупречно выписан, но в нём нет ни тени эмоций. Второй — совсем иной. Тёплый серый, как дым от костра в морозный зимний день, с вкраплениями синевы в радужке, перекликающимися с мазком на фоне. Этот оттенок голубого кажется Джеймсу странно знакомым, хотя он не сразу понимает почему. Этот глаз куда более открыт — не физически, а эмоционально. И он уверен: именно этот назвал бы его Джеймсом, тогда как другой — Поттером. Они оба по-своему прекрасны. Он не знает, сколько стоит, глядя на картину, прежде чем рядом оказывается отец. — Ты был совершенно прав насчёт Регулуса. Джеймс отрывает взгляд от полотна. — В каком смысле? — В том, что он — вундеркинд. Если он способен создать работы такого уровня за неделю в свои восемнадцать лет, он точно наделает много шума в художественном мире. Джеймс улыбается. — Да, он потрясающий. — Он весь вечер говорит с людьми о своих работах, к ним большой интерес — и совершенно заслуженно. — Как думаешь, другие галереи заинтересуются им? — Пока рано загадывать, но если он продолжит знакомиться с нужными людьми и создавать такие работы, то вполне возможно, что оплачиваемые выставки — уже в его ближайшем будущем. Джеймс смотрит на Регулуса, который теперь общается с каким-то мужчиной, кивая в ответ на его слова. Уголки губ Джеймса сами собой приподнимаются в мягкой улыбке. — Он тебе очень дорог, правда? — тихо говорит отец, и Джеймс поворачивается к нему. Во взгляде отца — абсолютное понимание и доверие, и Джеймс не чувствует нужды говорить что-либо, кроме правды. — Да. — Achchha. Он мне очень нравится. Даже несмотря на то, что он ещё более саркастичный, чем Сириус, а это, как я думал, вообще невозможно. Джеймс тихо смеётся. — Да, есть такое. — Vah tumhaare lie hai, beta. Я вижу это в твоей улыбке. Брови Джеймса взмывают вверх, он удивлённо смотрит на отца, но тот больше ничего не говорит — лишь улыбается, подмигивает ему и уходит к Сириусу, который рассматривает картину с гитарой. Почему у Джеймса такое чувство, будто он только что упустил невероятно важный разговор? В этот момент появляются Мэри и Лили, и теперь уже их очередь восхищаться работами Регулуса. — Чёрт, Поттер, я знала, что ты говорил про художественную выставку, но ты не говорил, что это заставит меня что-то чувствовать, — говорит Мэри, и Лили согласно кивает. — Всё это время он сидел, сгорбившись над блокнотом, и рисовал такое? Я едва человечка из палочек нарисую, — добавляет Лили. Джеймс долго остаётся у картин Регулуса, разговаривает с друзьями, родственниками и даже случайными посетителями о том, какие они потрясающие. Его несколько раз спрашивают, как он понимает смысл двух глаз, но он не отвечает. Он и сам не до конца понимает почему — просто это кажется слишком личным. В какой-то момент он ловит взгляд Регулуса, тот ухмыляется и приподнимает брови так, что у Джеймса странно сжимается живот. Ему очень хочется поговорить с Регулусом, но тот всё время занят — то с одним, то с другим обсуждает свои работы. В какой-то момент Эван и Пандора буквально утаскивают его, и Джеймс думает присоединиться, но передумывает. Он хочет поговорить с Регулусом наедине — и уверен, что это ещё случится. А пока он спокойно бродит по всей галерее с Сириусом и Питером, и они развлекаются тем, что расставляют картины по шкале «насколько это выпендрёжно». — Чувак, тут вообще просто треугольники на листе, и это называется «Тяготы и судьбы». Это куда более вычурно, чем женщина, делающая йогу на вершине горы, — Сириус уже явно навеселе, и его голос на тон громче, чем стоило бы, но ему совершенно плевать. — Я многого потребую, если попрошу тебя не вылететь из художественной галереи за свой острый язык? — раздаётся голос за их спинами, и все трое оборачиваются. За ними стоит Ремус. — Любимый! — восклицает Сириус, обнимая его, а потом отстраняется и хмурится. — Где ты был? — Помогал Регулусу расставлять работы, потом немного поболтал с Лили, потом с Эффи, а теперь вот — здесь. — Я тебя не видел! — дуется Сириус, отпуская его. — Я всё это время был в третьем зале, Сириус. Ты легко мог меня найти, если бы действительно искал. — Больше не прячься от меня, — требует Сириус. — Сириус, я не прятался от тебя… — Не. Прячься. От. Меня. Больше, — он подчёркивает каждое слово с убийственной серьёзностью. Ремус закатывает глаза. — Хорошо, ладно. Я больше не буду от тебя прятаться. — Вот и отлично, — Сириус кивает и целует его в щёку. Ремус качает головой, затем переводит взгляд на Джеймса и Питера. — Привет, ребят. — Привет, Ремус, — улыбается Джеймс. — Нравится выставка? — О, определённо. Больше всего меня радует то, что Регулус наконец-то демонстрирует какие-то социальные навыки. — Да, он со многими разговаривает, — замечает Питер. — И удивительно, что он до сих пор никого не оскорбил, если честно. Сириус фыркает. — Ему стоит вписать это в резюме. — Ну, до закрытия ещё примерно час, так что время ещё есть. Все смеются, а потом Ремус спрашивает, что вообще такого «выпендрёжного» в женщине, делающей йогу, и, разумеется, они тут же тащат его по всей галерее, делясь своими исчерпывающими рейтингами «выпендрёжности» всех картин. Постепенно толпа начинает редеть. Первыми прощаются Лили, Марлин, Мэри и Доркас, затем Эван, Пандора и Барти. Все как один говорят, что Регулус — безусловная звезда выставки. И Джеймс с этим абсолютно согласен. Последние полчаса выставки они вчетвером — Джеймс, Питер, Сириус и Ремус — проводят на мягкой скамье в главном зале, прислонившись к стене и болтая. Сириус кладет голову Ремусу на плечо и выглядит так, будто вот-вот уснёт, хотя иногда всё же вставляет комментарии. Разговор не затихает ни на минуту, и в этот момент, рядом с этими тремя людьми, Джеймс чувствует себя по-настоящему счастливым. — Намасте, мои дорогие, — говорит Эффи, выходя из-за угла и заставая их в приступе смеха. — Привет, мам, — отвечает Джеймс, пока остальные тоже здороваются. — Владелец галереи дал сигнал, что нам пора закругляться, так что, полагаю, это наш выход. — А как же Регулус? — спрашивает Сириус, опережая Джеймса. — Он обсуждает всё с Монти. Вечер был прекрасным, но, думаю, довольно выматывающим. — Я даже не успел сказать ему, какой он невероятный! — слова Сириуса уже заметно смазываются. — Думаю, он прекрасно переживёт, если ты скажешь ему это завтра, — мягко отвечает Ремус. Сириус пару секунд думает, потом кивает, снова кладёт голову ему на плечо и закрывает глаза. Джеймс тоже расстроен, что так и не успел поговорить с Регулусом, но он напишет ему сегодня ночью и сможет спокойно поболтать с ним на вечеринке завтра. — Ну что ж, тогда, думаю, нам стоит выйти и подождать Регулуса и Монти, чтобы сотрудники могли начать уборку, — говорит Эффи. Все поднимаются. — Ремус, дорогой, тебя подвезти до дома? Ремус улыбается. — Спасибо, Эффи, но я привёз Регулуса сам, так что машина у меня есть. — А, хорошо, без проблем. Они уже направляются к выходу, когда мама вдруг говорит: — Ох, я оставила сумку на одном из столов возле картин Регулуса. Джеймс, не мог бы ты сбегать за ней? — Конечно, ма. — Спасибо, родной, — она целует его в щёку, и он возвращается в зал. Большинство художников уже ушли, остались только двое с несколькими родственниками. В зоне Регулуса, впрочем, никого нет, кроме него самого и его отца, который замечает Джеймса, когда тот появляется из-за перегородки. — Джеймс, привет. Мы как раз заканчивали. Твоя мама прислала тебя за нами? — Нет, она оставила здесь свою сумку, я за ней. Он замечает её на столе и подходит, чтобы взять. — А, точно. Твоя мама — замечательная женщина, но она бы и голову забыла, если бы та не была прикручена к плечам, — смеётся отец. — Пойду подразню её за это. Не задерживайся, хорошо? Джеймс кивает, отец улыбается им обоим — ему и Регулусу — и исчезает за перегородкой. Джеймс встречается взглядом с Регулусом и понимает, что это самый близкий момент за весь вечер. Сердце тут же начинает биться быстрее. — Привет, — говорит Джеймс, улыбаясь почти автоматически. — Привет, — Регулус сразу улыбается в ответ, и улыбка Джеймса становится шире. — Наконец-то я до тебя добрался. Я уж думал, твои поклонники никогда не разойдутся. — Теперь ты понимаешь, каково это — быть мной, — ухмыляется Регулус, и сердце Джеймса пропускает удар при мысли о том, что Регулус вообще хочет с ним разговаривать. — Я их совсем не виню. Ты здесь был совершенно точно лучшим. Регулус закатывает глаза, но уголки губ всё равно приподняты. Он поворачивается к своим картинам, и Джеймс становится рядом. Их руки почти соприкасаются. — Сегодня пришло так много людей, — спустя несколько секунд тишины говорит Регулус. — Да, народу было действительно много, — кивает Джеймс. — Я не это имел в виду. Конечно, здорово, что столько незнакомых людей пришли поддержать искусство и сказали много хорошего о моих работах. Но я говорил о тех, кого знаю. Ты и твои родители, Сириус, Питер… Даже Лили, Мэри, Марлин и Доркас пришли, что, если честно, меня очень удивило. Я не думал, что захочу, чтобы столько знакомых людей увидели мои работы, но… — он запинается, — я рад, что они пришли. Джеймс улыбается, глядя на картины. — Знаешь, Мэри сказала, что ты теперь «один из нас». Регулус смотрит на него, и Джеймс поворачивает голову навстречу его взгляду — их глаза оказываются ближе, чем он ожидал. — Правда? — Ага. Так что, боюсь, тебе теперь от нас не отделаться. Уголок губ Регулуса дёргается, он снова поворачивается к картинам. Несколько секунд тишины. Джеймс ощущает, что между ними сегодня что-то изменилось. И это не плохо. — Хочешь, я расскажу, что означает каждая из картин? — наконец спрашивает Регулус. Джеймс совсем этого не ожидал, но, разумеется, он с радостью согласен. — Очень хочу. Регулус кивает и указывает на самую левую. — Эта — Сириус. Ты, наверное, и так догадался. Эта — Пандора, отсюда цветы и яркие краски. Эта — Эван, поэтому выглядит так, словно снята через объектив камеры. — Её цветовая гамма — зелёная, и это почему-то идеально ему подходит. — А вот эта, — он указывает на картину над большим полотном, — тоже Сириус. Но уже такой, какие у нас с ним отношения сейчас. Это одна из новых, я написал её на этой неделе. — То, что ты создал шесть картин за семь дней, — это что-то совершенно невероятное, — говорит Джеймс, и Регулус улыбается. — На самом деле я написал их за шесть. Вчера закончил. Джеймс широко раскрывает глаза и качает головой, не веря. — Та, справа, — продолжает Регулус, — это художественная мастерская. Это всегда было моим безопасным местом, так что я решил, что она заслуживает место на стене. — Безусловно, — тихо соглашается Джеймс. — Книга и чашка кофе — это Ремус. Уверен, ты тоже это понял. А та, рядом, — он указывает на зелёный диван с фиолетовой подушкой, — это мы с Ремусом вместе. Я — диван, если ты вдруг не понял. А подушка — потому что он меня дополняет и делает «удобнее». Джеймс тихо смеётся. — И, наконец, вот эта, — он указывает на нижнюю картину с видом сверху на стол с пятью тарелками разных, но сочетающихся цветов, — это прошлый вечер у вас дома. Это — дом. Джеймсу так щемяще тепло, что он почти уверен — сейчас заплачет. И он знает, что его родители точно заплачут, когда Регулус расскажет и им. — А эта? — спрашивает он, кивая на большую картину с глазами. Регулус замирает. — Ты правда не понимаешь, что она значит? — Ну… — голос Джеймса выходит тише, чем он хотел. — Побалуй меня. Регулус поворачивается к нему, и Джеймс тоже поворачивается навстречу. — Это ты, Джеймс. Они сейчас опасно близко. Джеймс видит, как поднимается и опускается грудь Регулуса с каждым вдохом. — Ты сделал меня самым большим полотном. Мне стоит обидеться? Регулус улыбается — маленькой, открытой улыбкой. — Я просто ориентировался на твоё эго, Поттер. — О, мы снова на «Поттере», да? — голос Джеймса всё такой же тихий, и никто из них не отступает. — Ты предпочитаешь, когда тебя называют Джеймсом? — Я же говорил, мне всё равно. Мне нравятся оба Регулуса. Регулус делает глубокий вдох, и Джеймс чувствует его выдох. — Вот поэтому ты и большой холст. Пауза. — Я так рад, что пришёл сегодня. Регулус подходит ещё ближе, его голос едва слышен: — М-м, и почему же? Джеймс отвечает так же тихо: — Потому что я смотрел только на тебя. — Ох, чёрт возьми, Джеймс… — выдыхает Регулус, а потом хватает его за руку и резко сокращает расстояние между ними. Его губы врезаются в губы Джеймса. И вот они целуются. Ох, чёрт, они целуются. Это совсем не нежно. Совсем. Это беспорядочно, жадно, страстно — и это именно то, чего Джеймс, сам того не зная, хотел всю свою жизнь. И вот руки Регулуса уже в его волосах, и Джеймс не может сдержать стон, когда чувствует его язык. Джеймс делает шаг вперёд, заставляя Регулуса отступить, пока тот не упирается спиной в стену. Одной рукой Джеймс опирается рядом с его головой, другой обхватывает его лицо, продолжая впитывать всё, что Регулус готов ему дать, — куда больше, чем он когда-либо смел надеяться. Регулус тянет его ближе, обхватывает за талию, углубляя поцелуй ещё сильнее, и да. Вот оно. Именно это. То, чего он ждал. То, что, как он думал, у него будет с Лили — и то, чего он никогда не надеялся найти после. То, что ему так отчаянно нужно сейчас, завтра и ещё очень-очень долго. Это Регулус. В конце концов — слишком, слишком рано — они отрываются друг от друга, тяжело дыша. Лоб Джеймса упирается в лоб Регулуса. — Блять, — выдыхает Регулус, и на миг Джеймсу становится страшно, что он жалеет о случившемся. — Что-то не так? — спрашивает Джеймс, слегка отстраняясь, но Регулус не отпускает его талию. — Ты продолжаешь быть до невозможности хорош во всём. Джеймс с облегчением смеётся. — Прости? Регулус хмыкает. — Ещё и в мой вечер. Совершенно возмутительно, Поттер. — Зато у тебя всё ещё есть актёрское мастерство, за которое ты можешь безжалостно меня травить. — Пожалуй, ты прав. С этим я смогу смириться. Джеймс улыбается, наслаждаясь тем, как наконец-то близко он стоит к Регулусу — даже если это всё равно недостаточно близко. Взгляд Регулуса скользит к его губам, и на мгновение Джеймс думает, что тот снова его поцелует — и он бы вовсе не был против, — но вместо этого Регулус отпускает его и выпрямляется. — Нам пора уходить, пока нас не выгнали. Джеймс ухмыляется. — Да ладно тебе, Регулус, мы ведь были не настолько плохи. Регулус толкает его в грудь, заставляя отступить. — Во-первых, это точно не то впечатление, которое я хочу произвести на владельца своей первой выставки. А во-вторых, я имел в виду, что мы здесь застряли слишком надолго, и все, кого мы знаем, ждут нас снаружи. Джеймс вздыхает. — Ладно, пошли. Регулус кивает, наклоняется вперёд, поправляет очки Джеймса и пытается пригладить ему волосы. Когда он отстраняется, Джеймс говорит: — Эй, Регулус? — Да? — Мы же не будем делать вид, что этого не было? Ну… мы ведь поговорим об этом? Регулус смотрит ему в глаза и глубоко вздыхает. — Я не собираюсь притворяться, что ничего не произошло, Джеймс. Но можно мы не будем обсуждать это сегодня? Это был… безумный день. И неделя, вообще-то. Джеймса это устраивает. — Да. Хорошо. Я понимаю. — Спасибо, — говорит Регулус, хотя в этом нет необходимости. — Пошли. Он дарит Джеймсу ещё одну неожиданную улыбку — и идёт к выходу. Джеймс идёт следом за ним, они петляют между залами галереи, и Джеймс позволяет своему сердцу вести себя в ночь.