Имя ему Боль

Холодный ноябрьский ветер бил в лицо Дину, когда он сворачивал с пустынной дороги на ещё более пустынную грунтовку. В руках он сжимал пластиковый пакет из местного магазина — пачку дешёвых макарон, банку томатной пасты и немного хлеба. Ужин на троих. Если это можно было назвать ужином. Его тело ныло от усталости. Шесть уроков в колледже, потом четыре часа разгрузки фур в душном складском помещении, где ворчливый начальник вечно был чем-то недоволен. Семнадцать лет. Он чувствовал себя на все сорок. Ноги были ватными, спина горела огнём, а под глазом пульсировала знакомая, тупая боль. Дом. Он никогда не думал об этом месте как о доме. Скорее, как о лагере строгого режима с непредсказуемым расписанием наказаний. Старый, покосившийся барак на отшибе города, где ветер завывал в щелях, словно души прежних жильцов. Дин замер на пороге, прислушиваясь. Тишина. Это могло означать что угодно: тяжёлый, пьяный сон отца на диване или же затишье перед бурей. Он бесшумно повернул ключ и вошёл. Запах затхлости, дешёвого виски и немытой посуды ударил в нос. В гостиной, у телевизора, мерцающего синим светом, сидела мать. Её глаза были пусты, взгляд направлен в никуда. На столе стояла почти пустая бутылка. — Где шлялся? — её голос был хриплым, обезвоженным. — На работе, мам. Я тебе говорил. — Врёшь. Наверное, с девчонками бегал. Смотри на меня! Она резко встала и приблизилась к нему. Дин инстинктивно отпрянул, прикрывая лицо рукой. Это была ошибка. Женская, на первый взгляд, хлипкая рука с неожиданной силой впилась в его волосы и дёрнула. — Не смей от меня прятаться! Урод! Кто на тебя вообще посмотрит с таким лицом? Только если из жалости проникнутся! Её слова жгли больнее, чем удары. Но удары тоже последовали сразу же — несколько затрещин по голове, пинок в голень. Дин принял это молча, привычно подставляя наименее уязвимые места. Он давно научился не кричать. Крик только распалял их. Отец пришёл позже, ещё более злой и пьяный. Макароны оказались недоваренными. Это стало поводом. Поводом для ремня. Теперь Дин лежал на своей койке на холодном полу в углу своей каморки. Тело горело, каждое движение отзывалось резкой болью в рёбрах. Но самая глубокая боль была не на коже. Она была внутри. Он провёл пальцами по грубой, неровной ткани на своём лице — длинному шраму от виска до подбородка, памятнику от разбитой бутылки трёхлетней давности. Потом по другим — на спине, на руках. Карта вечного страдания. Он закрыл глаза, и по его щекам, смешиваясь с кровью и синяками, покатились тихие, горькие слёзы. Он так устал. Устал от боли, от страха, от безнадёжности. Он смирился. Его удел — это боль и одиночество. Он не мог покинуть этот дом, по законам их штата он был несовершеннолетним. У него не было денег. Кто может полюбить такое? Чудовище с изуродованным лицом и искалеченной душой без гроша за душой? Но потом, в полной темноте, когда в доме наконец воцарялась тишина, он позволял себе мечтать. Он представлял её. Она была не девушкой, а женщиной. Старше, мудрее, сильнее. Высокая, с тёплыми, добрыми глазами, в которых он мог бы утонуть, и с руками, которые знали, что такое нежность. Она была бы сильной — не физически, хотя и это тоже, а сильной духом. Такой, чтобы не бояться его отца, чтобы не моргнув глазом поставить на место любого, кто посмеет его обидеть. Она бы увидела не шрамы. Она бы увидела его. Спутанные мысли, тихую боль, нерастраченную нежность, которую он хоронил где-то очень глубоко, чтобы её не осквернили. Она бы нашла его здесь, в этом аду. Взяла бы за руку — осторожно, чтобы не задеть свежие синяки — и просто увела бы. В место, где пахнет не плесенью, а свежим хлебом и чаем. Где можно принять горячий душ, а потом закутаться в мягкий плед. Где не кричат, а говорят шёпотом. Где его будут баловать, ласкать, нежить. Где ему подарят то, чего он был лишён всю жизнь — защиту и комфорт. Он уснул, прижав к груди старую, потертую куртку, представляя, что это её руки обнимают его. Уголки его рта дрогнули в подобии улыбки. На улице завывал ветер, предвещая новую бурю. А Дин, маленький и худенький парень, чьё тело было хроникой боли, тихо плакал во сне, на миг ощущая призрачное тепло своей мечты. Он так устал. И это было только начало.