Имя ему Боль

Психика Дина трещала по швам. Каждый день был борьбой. Он ловил себя на том, что в колледже замирал и смотрел в одну точку, не слыша голоса преподавателя. Звук хлопнувшей двери заставлял его вздрагивать, а нечаянное прикосновение однокурсника — сжиматься в комок, ожидая удара. Слёзы подступали к горлу постоянно, кислым, предательским комом. Он сжимал кулаки, впивался ногтями в ладони, лишь бы не заплакать при всех. Плакать было нельзя. Слабость наказывалась больнее всего. Его восемнадцатилетие пришлось на дождливый вторник. Никто в колледже не знал. Зачем? Он был невидимкой, пугалом, к которому одни относились с брезгливым любопытством, а другие предпочитали не замечать. Дома о дне рождения не вспомнили. Вернее, вспомнили. Отец, увидев, что Дин купил на заработанные деньги не еду, а себе новую пару носков (старые уже не имели подошв), пришёл в ярость. —Шаришься по магазинам, как баба, пока мы тут с голоду помираем? — он ударил его пустой бутылкой по спине. Мать лишь глухо хихикала в углу. Утром, придя в колледж, Дин был пустой. Он чувствовал себя разбитой скорлупой. На первом же уроке преподавательница, молодая и нервная, сделала ему замечание за рассеянный вид. — Синетли! Ты вообще с нами? Или тебя там за окном что-то более интересное? Кто-то сзади тихо засмеялся. Дин ничего не ответил. Он просто смотрел на неё широко открытыми глазами, в которых плескалась бездонная, немыслимая для его возраста тоска. На перемене он пошёл в столовую. Его толкнули, поднос с тарелкой безвкусной овсянки вылетел из рук и громко шлёпнулся на пол. Липкая масса размазалась по грязному линолеуму. Наступила тишина, а затем взрыв хохота. —Смотри-ка, Урод Синетли всё по полу размазал! — прокричал кто-то. И что-то в Дине порвалось. Окончательно и бесповоротно. Терпение, длиной в восемнадцать лет, лопнуло. Он не закричал. Не бросился в драку. Он просто рухнул на колени прямо в липкую овсянку, схватился за голову и забился в беззвучном, страшном припадке. Слёзы, которые он сдерживал годами, хлынули водопадом, но не издавая ни звука. Его тело выгибалось и билось в немой агонии. Поднялась паника. Кто-то побежал за медсестрой. Вызвали скорую. Его увезли. В приёмном покое городской больницы перегруженный врач, бегло осмотрев, вынес вердикт: «Острый нервный срыв. Переведите в психоневрологический диспансер». Но мест в обычной лечебнице не было. Куда-то звонили, что-то решали. Дин, находясь в полубреду, почти ничего не понимал. Его погрузили в машину и повезли. Очнулся он уже в другой, совершенно незнакомой обстановке. Не в больничной палате, а в комнате, которая была похожа на номер в дорогом отеле. Тихо. Чисто. Пахнет не антисептиком, а свежими цветами в вазе на тумбочке и чем-то сладковатым, успокаивающим. Из окна виден не грязный двор, а ухоженный парк. Сердце Дина бешено заколотилось. Где он? Что это за место? Он попытался встать, но тело не слушалось. Дверь открылась. Вошла Она. Высокая, с идеальной осанкой, в безупречном белом медицинском халате, под которым угадывался строгий деловой костюм. Волосы убраны в тугой пучок. Лицо красивое, но строгое, с холодными, оценивающими глазами. За ней шёл перепуганный видом санитар. — Я предупреждала, что не потерплю халатного отношения к пациентам! — её голос был твёрдым, как сталь, и резал воздух. — Отчитайтесь о происшествии немедленно. У меня здесь не зверинец, чтобы пугать больных. Санитар что-то забормотал, извиняясь. Женщина выслушала его, не меняя выражения лица, и холодно кивнула: —Всего одно предупреждение. Следующее — увольнение. Выйдите. Затем она повернулась к Дину. И произошло чудо. Её строгие черты смягчились. Ледяной взгляд растаял, наполнился теплом и… жалостью? Нет, не жалостью. Глубоким, искренним участием. Она подошла к кровати. Её движения были мягкими, плавными и точными. —Ты у нас в безопасности, — сказала она, и её голос теперь звучал совсем иначе — низко, бархатно, успокаивающе. — Меня зовут Элеонора Вандербильт. Это моя клиника. Она не стала задавать глупых вопросов. Не стала совать ему под нос бумаги. Она просто посмотрела на него — на его перепуганное, исхудавшее лицо, на шрамы, на синяки под глазами. В её взгляде не было ни ужаса, ни отвращения. — Тебе не нужно сейчас ничего решать и ни о чём беспокоиться, — она осторожно, словно боясь спугнуть, поправила его одеяло. Её пальцы на миг коснулись его руки, и это прикосновение было тёплым и целительным. — Ты просто отдыхай. Позже, в своём кабинете, она изучала скудную историю его жизни, переданную из городской больницы. Социальный работник, вызванный ею, развёл руками: «Неблагополучная семья, денег на лечение нет. Надо переводить в государственное учреждение». Элеонора Вандербильт посмотрела в окно на парк, а затем твёрдо сказала: — Он никуда не поедет. Он остаётся здесь. — Но, мисс Вандербильт, его страховка не покроет и дня пребывания в вашей клинике! — возразила социальная работница. —Я не спрашивала о страховке, — отрезала Элеонора. Её взгляд снова стал твёрдым и непреклонным. — Я сказала, он остаётся. Составьте все необходимые документы. Все расходы беру на себя. Она положила руку на заявление о приёме, где в графе «Имя пациента» было написано «Дин Синетли». Её пальцы снова, уже по памяти, повторили то самое осторожное движение — поправляя невидимое одеяло. Она ещё не знала, кто он такой. Но она уже чувствовала — этот сломленный, израненный мальчик не должен вернуться туда, откуда его привезли. Не должен. И точка.