Имя ему Боль

Комната была погружена в мягкий, приглушённый свет. Воздух был густым и сладким от запаха аромамасел — лаванды и чего-то мускусного. Дин лежал на спине на нежном, искусственном меху, его тело было обнажено и слегка блестело от масла. Его дыхание было ровным, но прерывистым, предвкушение витало вокруг него почти осязаемой дымкой. Элеонора двигалась медленно, ритуально. Её пальцы, смазанные прохладным скользящим гелем, ласкали его внутреннюю поверхность бёдер, подбираясь всё ближе, но не касаясь самого желанного. Он скулил под её прикосновениями, беспомощно вскидывая бёдра, моля о большем. — Терпи, малыш, — её голос был низким, властным и обволакивающим. — Мамочка сама всё сделает. Одной рукой она раздвинула его ягодицы, обнажая сжатый, нервный розовый бугорок. Её палец, всё ещё с гелем, круговым, невероятно нежным движением начал массировать тугое колечко, заставляя его расслабляться под её настойчивым, уверенным напором. Дин застонал, глубоко и сдавленно, его тело затряслось в предвкушении. — Мамочка... п-пожалуйста... — Ш-шш, — она успокоила его, и в этот момент поднесла к его входу небольшой, изящный вибратор из тёмного стекла. Наконечник был узким, идеально гладким и уже слабо пульсировал в её руке, издавая едва слышный, сводящий с ума гул. Он вскрикнул, когда холодное стекло и вибрация коснулись его самого уязвимого места. Но она не останавливалась. Медленно, неотвратимо, с непрекращающимся нежным массажем, она ввела игрушку внутрь. Дин ахнул, его глаза закатились, всё тело напряглось от непривычного, глубокого заполнения. Затем она включила другую скорость. Гул стал глубже, мощнее, превратился в настойчивую, пронизывающую всю его внутренность вибрацию. Она нашла ту самую точку, и Дин взвыл. Его руки вцепились в мех под ним, спина выгнулась дугой. Это было слишком интенсивно, слишком много. Волны наслаждения начали накатывать на него одна за другой, почти не прекращаясь. И в этот момент, пока он был полностью поглощён внутренними ощущениями, она быстро, ловко и с какой-то материнской практичностью надела на него подгузник. Мягкая, впитывающая ткань плотно облегла его бёдра, окончательно лишая его и намёка на взрослость, запечатывая его в роли беспомощного малыша. — Всё, крошка, — прошептала она ему на ухо, всё так же удерживая вибратор на месте, заставляя его дёргаться и стонать. — Теперь можешь кончать. Столько, сколько захочешь. Мамочка разрешает. Подгузник всё впитает. Ничего не нужно сдерживать. Её слова стали для него абсолютным разрешением. Последний барьер рухнул. Он потерял счёт времени и оргазмам. Вибратор работал беспрерывно, то усиливаясь, то затихая, но никогда не выключаясь полностью, не давая ему опомниться. Он кончал с тихими, надрывными всхлипами, его тело билось в конвульсиях, теплая влага наполняла подгузник, и он чувствовал, как она впитывается, становясь всего лишь тёплым, влажным комфортом между его ног. И тут же новая волна накатывала снова, выжимая из него очередную порцию наслаждения и смирения. И сладкой боли сенсорной перегрузки. Его мир сузился до гула внутри него, до её властной руки на его животе, до шепота «хороший мальчик» и до тёплого, набухшего подгузника, который был и доказательством его позора, и символом её абсолютной заботы. К концу дня от него осталось лишь дрожащее, измученное существо. Вибратор был выключен и извлечён, но эхо его вибрации всё ещё звенело в каждой клеточке. Он лежал на боку, поджав колени, и не мог пошевелиться. Мышцы его живота и бёдер дёргались мелкими, непроизвольными спазмами. Он пытался что-то сказать, прошептать «мамочка», но из горла вырывался лишь хриплый, сорванный звук. Он мог только трястись, глядя на неё широко раскрытыми, пустыми от переизбытка чувств глазами, в которых читалась лишь бесконечная усталость и блаженная опустошённость. Элеонора улыбнулась, ласково провела рукой по его мокрому от слёз и пота лбу. —Спи, малыш. Ты сегодня был самым лучшим. Мамочка довольна тобой. И он закрыл глаза, сразу проваливаясь в глубокий, бездонный сон, всё ещё лёжа в тёплом, влажном подгузнике, полностью сломленный, доверчивый и абсолютно любимый.