Имя ему Боль

Вечер был особенно нежным и томным. Дин лежал на спине на мягком ковре в их игровой комнате, его голова покоилась на коленях Элеоноры. Она медленно, гипнотически ласкала его уши, то кончиками пальцев, то едва ощутимым дыханием, а затем губами. Её шёпот, бархатный и властный, тек прямо в его сознание, растворяя его. — Мой хороший мальчик, — шептала она, и её пальцы скользнули вниз, к его соскам, заставляя их напрягаться и ныть от приятной боли. — Совсем мой малыш. Совсем маленький и беспомощный. Он плыл. Ощущения были настолько интенсивными, её контроль над его телом и разумом — настолько полным, что границы реальности начали расплываться. Он не был восемнадцатилетним парнем. Он был просто малышом, который полностью принадлежал своей мамочке. Её прикосновения, её голос были всем миром. Её рука скользнула ещё ниже, под резинку его мягких пижамных штанишек, лаская его уже возбуждённую плоть. Он застонал, потерянный в наслаждении, полностью отдавшись ей. Его мышцы расслабились до состояния полной, блаженной беспомощности. И тогда это случилось. Сначала он сам не понял. Новое ощущение — тёплое, влажное, растекающееся по промежности, по внутренней поверхности бёдер. Оно было настолько органичным, настолько естественным в этом состоянии полной регрессии, что он даже не сразу осознал, что произошло. Он просто лежал, смотря на неё затуманенными, полными обожания глазами, всё ещё слегка подрагивая от остаточных спазмов наслаждения. Элеонора почувствовала тепло и влагу, проступающую через ткань его штанишек на её колени. Она не отдернула руку. Не выразила ни малейшего удивления или неудовольствия. Её ладонь лишь на мгновение замерла, а затем снова принялась нежно гладить его живот, как будто успокаивая. — Ш-шш, тише, котёночек, — её голос был невероятно мягким. — Всё хорошо. Всё в порядке. Только тогда до Дина дошло. Его глаза, ещё секунду назад блаженно-пустые, вдруг наполнились ужасом и паническим стыдом. Он резко попытался сесть, отползти, спрятаться. Щёки его пылали. — Мамочка! Я... я не... я не хотел! Прости! Я не сдержался! — он лепетал, пытаясь прикрыть мокрое пятно на штанах руками, сгорая от унижения. Это был самый детский, самый постыдный провал. Но Элеонора не позволила ему отстраниться. Она мягко, но твердо удержала его. —Ничего страшного, — повторила она, глядя ему прямо в глаза, и в её взгляде не было ничего, кроме любви и acceptance. — Так бывает с маленькими мальчиками, когда они очень-очень расслаблены и чувствуют себя в полной безопасности. Они забывают обо всём. Это значит, что ты полностью мне доверяешь. Я твоя мамочка, я всё приберу. Она не ругала его. Не смеялась. Она говорила об этом так же спокойно, как о смене постельного белья. Она помогла ему встать, её движения были практичными и заботливыми. — Вот видишь? Ничего страшного, — она показала на небольшое влажное пятно на ковре. — Сейчас мы всё уберём, и ты примешь тёплую ванну с пенкой. Хорошо, малыш? Дин стоял, опустив голову, всё ещё сгорая от стыда, но её абсолютное спокойствие и нормальность происходящего начали до него доходить. Он кивнул, по-детски потирая кулаком глаза. Позже, когда он был уже чистый, в свежих штанишках, закутанный в мягкий халат, она держала его на руках и качала. —Ты мой самый хороший мальчик, — шептала она ему. — И всё, что с тобой происходит, — это нормально. Ты можешь быть со мной любым. Понимаешь? Он понимал. Это был последний рубеж стыда, который нужно было переступить. И она помогла ему сделать это, не разбив, а склеив его ещё крепче. Он обнял её крепче и прошептал в её шею: —Люблю тебя, мамочка. Он был её. Полностью и без остатка. Со всеми его «происшествиями», страхами и бесконечной, ненасытной потребностью в её любви.