Исповедь.

Мы были голые.

Грязные.

До ужаса голодные, грубые, едкие.

Едкие на язык.

Мы ненавидели друг друга.

Столько, сколько я себя помню.

Мы всегда жили в ненависти.

Ненависть – двигатель всего, что у нас было.

Всего, что мы есть.

Мне было одиннадцать, когда это случилось впервые. Шум в огромном зале, в замке настолько обширном, что ещё пару лет после я имел неосторожность теряться: шум по поводу и без повода, предвкушение грядущего распределения шляпы, предвкушение пира на этот случай. Я знал, куда мне возложен путь: я знал это с утробы, ведь быть Блэком – всё равно, что быть отпрыском королевской семьи. Что я, что мой брат, будучи на год младше, должны были поступить на Слизерин. Цвет чёртовой плесени, которая с радостью бы расцвела у меня под ребром и напомнила о том, кто я такой. Потом? Не помню, что было потом. Долгие лекции матери, тяжёлый взор отца после, какое-то семейное разочарование, что начало давить на мои плечи плитами монолита. Он? Он стоял возле меня, стоял за спиной, как-то глупо сжимая подол расправленной ещё с утра рубашки. Неряшливость, что во мне вбита клином, тоже не нравилась матери, но смирение она проработала уже давно: так и вижу, как с первых месяцев моей жизни на лбу было написано «неугомонный». Я впервые тогда его оттолкнул, жуя сопли как маленький совершенно ребёнок. Я и был ребёнком. Мы оба были. Ещё несколько часов – и мы сидим вместе за ужином, снова шепчемся и смеёмся о чём-то своём. Но первое зарождение яда во мне неизменно. Мне было двенадцать, когда это случилось снова. Он, разумеется, поступил на Слизерин. Мать тогда, не подумав, обмолвилась, дескать, он будет лучше тебя. Для неё эти слова ничего не стоили: в иерархии мира, где мы живём, он и правда был лучше, выглядел краше, всегда носил опрятно одежду и неизменно следовал правилам. Я? Я предпочитал плакаты на стенах вместо этих омерзительных вырезок, предпочитал застёгивать пуговицы наугад на прогулку, смеяться так, чтобы до боли меж рёбер, не стесняясь каждого звука из глотки, всех слов и эмоций, что на лице отражались. Я был искренним. Они жили в клетке из золотых прут. С золотой ложкой во рту. Нет, мне тоже нравилась эта ложка, если быть честным: я пользовался вниманием, пользовался своим положением, фамилией и статусом, что на мне как влитой. А кто не хотел бы? Но это было немного позже. Где-то в пятнадцать. Регулус то, Регулус это, Регулус пятое и десятое. Насточертело. Примерно в тот же промежуток я переругался с мародёрами из-за какой-то тупой мелочи, именуемой чужим именем. Джеймс продолжал вторить, что даже для нас это слишком, а я не мог унять свою скуку. Всё это как-то закрутилось, наложилось друг на друга, я слишком вспыхнул дома, переругался даже с самим Регулусом, который начинал откровенно утопать в идеологии своего идола. Не помню, что стало последней каплей. Не помню, чьё слово было последним. Помню, как хлопнул дверью, не удосужившись использовать даже камин, как оказался на пороге у Поттеров, выглядя побитой псиной. Я ненавидел эту семейку. Помешанные идиоты, которые не видят ничего, кроме своей чистоты крови. Я ненавидел его. А потом, когда буря эмоций и веселья уступала апатии, вновь возвращался к мыслям об этом. Я действительно ненавидел его, или мне то попросту в перспективе? Я солгал. Стоит начать сначала. Ненависть. Девять букв, которые я хочу облечь в единое слово, способное изобразить мои чувства к нему. Есть две проблемы. Во-первых: это будет ложью. Во-вторых: он мёртв. О втором поговорим позже. Вернёмся к началу.

Мы были голые.

Грязные.

До ужаса голодные, мягкие, нежные.

Со страхом потерять всё.

Мы любили друг друга.

Столько, сколько я себя помню.

Мы всегда жили в этой любви.

Любовь – двигатель всего, что у нас было.

Всего, чем нам никогда больше не стать.

Я помню этот день как сегодня. Я ненавидел всю свою семейку с тех пор, как начал чувствовать её тяжёлый взгляд: никогда не вписывался в паттерн поведения, который ей в перспективе. Отличался от кузин, от родного брата, от отца и всех остальных. Его ненавидеть не мог. Одна постель на двоих в ранние годы, одни тревоги и нравы, одни интересы: больше мои, чем его. Я не сразу заметил, как много он перенимал от меня, как начал читать купленную мной маггловскую литературу, как смотрел на моих друзей, даже если то, я почти уверен, было из ревности. Регулус был... адаптивен. Я понял это слишком поздно. Мы были голые, потому что в тот день всё в голове превратилось в кашу, перед глазами осталось единое марево, и я снова рыдал как ребёнок. Иногда люди занимаются сексом от отчаяния, от ревности, от попыток унять собственный разум, от количества спирта в крови, в конце концов. Его руки, извечно холодные, просто показались мне слишком горячими, когда утирали слёзы. Его улыбка – слишком искренней в доме из лжи. Его голос, утешающий меня – всем, что я хотел слышать. У меня нет оправданий. У меня всегда оставался только единый вопрос о том, почему он меня не остановил. Я так и не спросил. Я плохо помню то, что случилось ночью. Я помню это так хорошо, что боюсь закрывать глаза даже спустя годы. Мы не ссорились утром. Он спал, изувеченный бордовым по всему телу, я, изувеченный тоже – хлопнул дверью, сбегая от ненависти. Я ненавидел себя. У меня нет оправданий. Я не знаю, как это произошло. Я должен был поговорить с ним. День, неделя, месяц. Я не мог больше смотреть ему в глаза. Он? Он, опять же, был адаптивен. Не знаю, что он тогда подумал. Не хотел знать. Не хотел? Я просто боялся, как боятся дети. Он вступил в Пожиратели. Я знал, что так будет. В этом не было трагедии. Я выбрал ненависть, как форму оправдания своим поступкам: я лгал себе о вещах, которых не было, и о вещах, которых было сполна, и не всегда готов сказать, что на самом деле стало причиной. Мы не разговаривали больше. Я боялся, как боятся дети. Он молчал, принимая итог. Регулус умер. Гроб похоронили без тела. Я выбрал ненависть. И, что самое ужасное – я начинаю забывать его голос в тот день.