Дурная кровь

      В глубине души Огата надеялся, что смерть отца хоть немного его тронет, но, едва сыграв свою второплановую роль в маленьком спектакле лейтенанта Цуруми, понял, что его надежды были напрасны.       Прежде все было иначе. После смерти матери он испытывал тягостную, снедающую печаль. На прощании с ней Огата все еще был уверен, что поступил милосердно, но, когда смятение и гнев, вызванные равнодушием отца, улеглись, эта печаль никуда не делась. Он хотел вернуть отца и освободить мать от ее неподъемной ноши, но еще много лет просыпался по ночам от ощущения, что ее мягкая маленькая рука треплет его волосы или гладит по плечу.       После смерти Юсаку он чувствовал тревогу. Он не мог объяснить себе ее причину, но эта тревога вилась вокруг него, собираясь в тени по углам, сгущаясь за окнами казарм во время дождя, напоминая о себе секундной слепотой, когда он слишком резко вскакивал после беспокойного сна.       После смерти отца ни одна струна в его сердце не дрогнула. Еще только собираясь совершить задуманное лейтенантом, Огата бесстрастно пытался представить, что почувствует. Облегчение от того, что отцу наконец-то воздалось по заслугам? Страх за свою собственную жизнь? Боль от потери последнего родного человека?       Смерть генерал-лейтенанта Ханадзавы обнаружила неприглядную правду: Огата не почувствовал ничего, кроме сосущей пустоты. Теперь он действительно остался совсем один. Именно в этот момент его подхватили обманчиво теплые руки лейтенанта Цуруми.       В штаб они вернулись посреди ночи. Когда лейтенант Цуруми их покинул, Огата долго не мог отделаться от Усами. Перед длинным зданием казарм тот ловко спрыгнул с ко́зел и преградил ему путь, упершись огромной ладонью в стену и заставив машинально отпрянуть. По его подвижному, нервному лицу было заметно, что он едва сдерживает гнев. Человеку, встретившемуся с Усами впервые, наверное, было бы забавно от его вида, но Огата знал его уже достаточно хорошо, чтобы понимать: оставаться с Усами один на один, когда тот настолько взвинчен, попросту небезопасно.       — Дай пройти, — буркнул он и попытался поднырнуть под вытянутую руку Усами, но тот схватил его за ворот и, не прилагая особых усилий, встряхнул одной левой, заставляя поднять взгляд.       — Не зарывайся, понял? — прорычал он. — Думаешь, умнее лейтенанта?       — Куда уж умнее, — процедил Огата и, когда Усами снова встряхнул его, теперь уже сильнее, примирительно поднял руки. — Да понял, понял! Вот завелся-то…       Усами вдруг поменялся в лице, отпустил его ворот и, когда Огата несильно ударился спиной о стену, вломился левым кулаком в доску за его правым плечом. Дерево жалобно скрипнуло. Прошло всего мгновение, но теперь Усами почти прижимал его к стене, сверкая полными злобы глазами и нависая над ним. Огата притих: в рукопашной у него против этого полоумного не было ни единого шанса, и нарываться, особенно после всего, что он этим вечером выслушал от отца и лейтенанта Цуруми, не хотелось. Колени вдруг стали ватными, а руки безвольно повисли, по всему телу свинцом разлилась усталость. Огата запрокинул голову, пока затылок с тихим стуком не уперся в стену, и тяжело вздохнул.       — Завелся, ага, — процедил Усами. — Какого черта он тебя трогал?!       — Мне почем знать? — огрызнулся Огата и все-таки сделал попытку высвободиться, но Усами придвинулся ближе, прижимая его к стене, и втиснул колено ему между ног.       — Еще хоть раз полезешь к нему — убью! — яростно прорычал Усами, шумно дыша носом. — Можешь хоть весь полк обслужить, но чтобы рядом с ним я тебя не видел!       — Ты больной, что ли?! — прошипел Огата, невольно вжав голову в плечи. — Сам же там сидел! Видел же, что я его не трогал!       Тонкие ноздри Усами раздувались, по лбу из-под фуражки скатилась капля пота. Он грубо схватил Огату за подбородок и, не сводя с него глаз, склонился к его лицу.       — Видел, — подтвердил он, не моргая. — И как ты на него пялился, тоже видел. Лыбился. Я ж тебя не первый год знаю, драная ты кошка! Что, хочешь и его охмурить?!       От абсурдности этого предположения Огата невольно фыркнул, за что окончательно рассвирепевший Усами снова приложил его затылком об стену — хорошо хоть, не в полную силу.       — Он последний, кому я бы…       — Ах, вот как ты заговорил! Что, лейтенант для тебя недостаточно хорош? Думаешь, сам выбираешь?       Мысленно продумывая пути к отступлению, Огата все же невольно поразился, как мастерски Усами переобулся в прыжке. Не то чтобы знающим его сослуживцам приходилось рассчитывать хоть на какую-то последовательность его действий и трезвость мыслей, но иногда импульсивность Усами действительно выходила за пределы человеческого понимания. Как бы то ни было, Огата шестым чувством уже понял, что ничего хорошего ему этой ночью ждать не приходится, особенно учитывая, что плац перед штабом был абсолютно пуст, солдаты уже разбрелись по казармам, а караульных видно не было.       Усами то ли почувствовал, то ли по каким-то внешним признакам разглядел его настороженность и вдруг зубасто ухмыльнулся.       — Раз такой придирчивый, может, выберешь сегодня меня? — проникновенно спросил он, склонившись к шее Огаты. — Потому что я сейчас, веришь, очень сильно хочу начистить тебе личико… А так, может, договоримся? Я тебе присуну пару раз, а ты пока цел останешься. Ну, по крайней мере, выше пояса…       — Усами! Огата! А ну отставить!       Усами мгновенно отлетел на шаг и выпрямился, обернувшись на звук, а сам Огата успел лишь сглотнуть и с досадой осознал, что последние несколько секунд всерьез опасался даже дышать.       Из темноты появилась невысокая коренастая фигура сержанта Цукишимы. Окинув их обоих подозрительным взглядом, он нахмурился и сложил руки на груди.       — Какого черта? — раздраженно проворчал он. — Вы что тут устроили? Усами! Опять нужники драить захотел?       — Никак нет, сержант!       — Тогда марш отсюда, и чтобы я тебя не слышал!       — Есть!       Бросив на Огату жгучий, тяжелый и злой взгляд, Усами развернулся на каблуках и быстрым шагом направился за угол здания. Стиснув зубы, Огата поправил капюшон плаща и наконец отлепился от стены, выпрямляясь. Сержант появился вовремя: лишний раз связываться с Усами совершенно не хотелось. Все знали, как он ведет себя в борделях. Все видели у проституток фиолетовые, почти черные синяки. Сам Огата в этом убедиться бы не смог, но хорошо знал, что слухи распространяются быстро, особенно в армии. В случае с Усами он был склонен им верить.       — Огата, ты как, в порядке? — сухо уточнил Цукишима, глядя на него со смесью тревоги и какой-то подавленной, будто инстинктивной брезгливости.       — Так точно.       — Война закончилась, ему некуда дурь девать. Не провоцируй его.       — Он в этом не нуждается, — глухо отозвался Огата. — Разрешите?       — Вольно.       Вернувшись наконец в казармы, Огата хотел только одного: раздеться и лечь спать. Забраться под одеяло и не думать ни о чем: ни об отце, которого слуги, вероятно, найдут только утром, ни о лейтенанте Цуруми и его руке у себя на бедре, ни о дегенерате Усами, который ему эту самую руку на бедре наверняка еще припомнит. Хотелось провалиться в небытие, в черноту, в которой можно будет наконец-то расслабиться и не думать, однако даже этим простым мечтам сбыться было не суждено.       Огата почти успел раздеться и собирался откинуть одеяло, когда дверь приоткрылась, внутрь скользнула чья-то высокая фигура и, бесшумно пройдя мимо коек спящих сослуживцев, остановилась рядом с ним. Ну, разумеется, он. Огате еще никогда в жизни так не хотелось ударить кого-то прикладом.       — Что, хозяин прогнал? — равнодушно уточнил он.       Лицо Усами вытянулось, и Огата готов был поклясться, что в тишине было отчетливо слышно, как тот скрежетнул зубами.       — Тебя зовет.       — Чего? — переспросил Огата, не поверив своим ушам.       — Тебя зовет, — так же вполголоса повторил Усами дрожащим голосом.       Если бы Огата не был абсолютно уверен в том, что Усами при желании может голыми руками раздавить ему череп, он точно решил бы, что перед ним — самый жалкий человек на земле. Его пустой взгляд казался еще более пугающим из-за того, что Огата видел: на дне его глаз плещется такая искренняя, неприкрытая и обжигающая ненависть, что, не будь вокруг десятка потенциальных свидетелей, Усами задушил бы его на месте.       В любой другой раз Огата бы сразу решил, что кретин Усами пытается провернуть какой-то нелепый детский фокус и вытащить его на улицу, чтобы избить или еще что похуже. Но в эту ночь все было иначе: не прошло и получаса, как они вернулись от Ханадзавы. Что бы там ни думал Усами, Огата понимал, что этот полоумный точно истолковал намерения лейтенанта неверно, однако от этого и становилось не по себе. Зачем он ему понадобился? Неужели с Ханадзавой что-то пошло не так?       Пока Огата вновь быстрыми, отточенными движениями натягивал форму, он заметил скользящий по его телу липкий взгляд Усами. Пусть думает, что хочет, полудурок. Гораздо важнее убедиться, что в плане лейтенанта не возникло никаких непредвиденных обстоятельств.       До нужного кабинета, расположенного в отдельном здании, предназначенном для офицеров, они дошли молча. От злобы Усами заметно потряхивало, но зато рот он в кои-то веки держал на замке, изо всех сил стиснув челюсти. Огата был рад уже и такой мелочи.       Дверь оказалась не заперта, и, стоило Усами коротко постучаться, лейтенант почти сразу сам ее распахнул, озаряя темный коридор ослепительной улыбкой.       — Благодарю за расторопность, ефрейтор! — он фамильярно похлопал Усами по плечу. — Будьте добры, подождите за дверью, постойте немного на страже моего покоя, пока я кое-что обсужу с ефрейтором Огатой. Вы мне можете понадобиться, я тогда позову.       Усами аж просиял, словно не он мгновение назад ходил с такой кислой миной, что от его вида пауки по углам дохли. Вытянувшись в струнку, он посмотрел на лейтенанта с такой щенячьей преданностью, что Огата, не удержавшись, прыснул в кулак, но Усами этого даже не заметил. Лейтенант, тем временем, обернулся к Огате и, заговорщицки улыбаясь, широким жестом пригласил войти. От сердца отлегло. Если он так улыбается, когда в глазах пляшут бесенята, значит, дело явно не в Ханадзаве. Огата еще раз искоса взглянул на глупое лицо Усами и вошел. Лейтенант зашел в кабинет следом за ним и плотно закрыл дверь. Щелкнул замок.       Обстановку, по-спартански простую, в эту ночь слегка разбавляла подозрительно поблескивавшая на секретере бутылка вина. Сгустившийся в кабинете полумрак озарял только тусклый свет одинокой маленькой лампы на письменном столе. Дешевые шторы из грубой плотной ткани были плотно задернуты. Огата неуверенно остановился у пары неудобных стульев с прямой спинкой и, по привычке подровняв осанку, обернулся к лейтенанту, бесшумно подошедшему к нему все с той же загадочной улыбкой.       — Вольно, — усмехнулся Цуруми. — Уже довольно поздно, чтобы соблюдать все формальности, не находишь?       Огата невольно нахмурился. Лейтенант будто бы говорил о времени, которое показывали трофейные часы на письменном столе, но только полный идиот бы не понял, что он имеет в виду на самом деле. Поздно соблюдать формальности после того, как стал участником заговора и устранил высокопоставленного военного. Особенно если этот высокопоставленный военный — твой собственный отец.       — Не совсем понимаю, зачем я вам понадобился в такой час, — сдержанно ответил Огата, тщательно подбирая слова и стараясь не вестись на провокации. — Мне казалось, мы обсудили все, что следовало, по дороге. Я полагал, вы хотите отдохнуть.       Тонкие губы лейтенанта растянулись в самой дружелюбной из всех многочисленных улыбок в его арсенале, настолько богатом, что ему позавидовала бы даже крепость Горёкаку в свои лучшие годы.       — Напротив! Отдохнуть надо тебе, мой мальчик! Именно за этим я тебя и позвал. Прошу, садись!       Огата двинулся было к одному из стульев, но лейтенант подхватил его под локоть и свободной рукой указал на узкий диван с обитыми кожей сиденьем и спинкой. Поморщившись, Огата все же не стал спорить и присел на край дивана, все еще держа спину прямо. Диван на деле оказался неожиданно жестким, но даже это было лучше казенных стульев, от которых за десять минут все затекало. Усталость, на время уступившая место взволнованной сосредоточенности, снова дала о себе знать. Захотелось расслабиться и растечься по дивану, откинуть голову на спинку, слегка раздвинуть ноги для удобства, но Огата уже знал лейтенанта Цуруми достаточно хорошо, чтобы понимать: терять бдительность не стоит. Все, кто когда-либо велся на его обаяние и позволял себе расслабиться в присутствии этой змеи, плохо кончили. А сам он только начал.       Заметив его напряжение, лейтенант с показной досадой щелкнул языком, обошел диван и, встав у Огаты за спиной, уверенно положил ладони ему на плечи. От неожиданности Огата вздрогнул.       — Ну что ты, — вздохнул Цуруми, слегка разминая его мышцы. — Я ведь действительно хочу, чтобы ты немного расслабился. Мало кто способен на то, что сегодня совершил ты. Я не мог оставить тебя совсем одного. Подумал, вдруг ты захочешь поговорить.       Его тон сменился с демонстративно воодушевленного на более интимный, доверительный. Хотя он почти не прилагал усилий, его сильные, цепкие пальцы продавливали задеревеневшие плечи Огаты так глубоко, что тот, не выдержав, тихонько охнул. Боль в напряженных мышцах постепенно уступала место удовольствию, растекавшемуся по плечам и шее и поднимавшемуся к затылку. Армейская выправка дала слабину, и, мысленно выругавшись, Огата все-таки не смог отказать себе в удовольствии расслабиться. Он слегка обмяк, прикрывая глаза, а заметивший это лейтенант удовлетворенно хмыкнул и нежно поскреб короткими ухоженными ногтями его бритый затылок — словно кошку по загривку почесал. Прикосновение вызвало приятную щекотку, которая затем пробежала волной к ушам и под нижнюю челюсть. Воспользовавшись тем, что Огата разомлел, лейтенант негрубо, но уверенно подхватил его под мышки и подтянул к спинке дивана, заставляя все-таки откинуться на нее и запрокинуть голову.       — Знаешь, я вообще-то и сам хотел еще раз увидеть тебя именно сегодня, — проникновенно признался он. — Ты меня поразил. Своей решительностью, своим хладнокровием… Я знал, что ты способный, но, выходит, даже не представлял, как далеко ты можешь зайти. Сегодня я впервые подумал, что ты даже меня немного пугаешь… Мой дорогой, мой гордый, безжалостный мальчик…       Его дыхание опалило Огате шею. Тот распахнул глаза, и Цуруми, будто почувствовав это, выпрямился и с одобрительной усмешкой посмотрел на него сверху вниз, а потом по-отечески погладил по коротким волосам. Голова закружилась, и, сев прямее, Огата ощутил, как к лицу приливает кровь. Слова лейтенанта, будто нежный, безболезненный, незаметный яд, разлились по телу, согревая лучше огня и выпивки.       Цуруми, однако, отошел к секретеру, забрал бутылку и вытащил из ящика два хрустальных бокала, очевидно, припрятанных на случай визита начальства.       — Прошу, не откажи в удовольствии выпить с тобой, — он мягко улыбнулся. — В конце концов, сегодня я увидел в тебе союзника. Окажи милость.       В его голосе зазвучали низкие, урчащие нотки, от которых слегка завибрировало в груди, словно смутный изводящий зуд, который невозможно унять, где ни чеши. Огата не раз воочию видел, как лейтенант применяет свой излюбленный трюк: читает собеседника, как открытую книгу, по малейшим оговоркам и самым незначительным жестам, говорит ровно то, что хочется услышать, обещает все, в чем порой даже самому себе признаться страшно. Видел, знал — но не смог устоять перед искушением хоть на мгновение погрузиться в иллюзию, примерить хотя бы маскарадную маску, прожить хоть секунду той судьбы, которой искал. И пусть все это фальшивка, имитация, пусть он знает, что лейтенант врет, а тот знает, что он ему не верит — в эту ночь Огате захотелось хоть на миг почувствовать власть, когда на плече не лежит тяжелый приклад его не знающей промаха винтовки.       — Почту за честь, — медленно проговорил Огата.       Горло отчего-то охрипло. Слова сорвались с языка тяжело, непривычно, будто в этом мире им не было места, будто чей-то дух подсказывал, что весь этот спектакль не приведет к добру, но лейтенант улыбнулся так лучезарно, а в груди без единой капли вина так упоительно потеплело, что Огата просто не нашел сил сопротивляться. И уступил.       — Вот и замечательно! — удовлетворенно сказал Цуруми, сноровисто откупорил бутылку и, разлив вино по бокалам, протянул один Огате. — За общее дело!       Взглянув лейтенанту в глаза и коротко кивнув, Огата отпил. В отличие от более привычного саке, сухое вино не обжигало, а обволакивало, слегка вязало, оседало приятной кислинкой на языке. В нос ударил легкий запах мускатного ореха. Огата не разбирался в вине, но, бросив взгляд на бутылку и заметив выражение блаженства на лице лейтенанта, рассудил, что оно должно быть, по меньшей мере, неплохим.       — Что скажешь?       В голосе лейтенанта не было насмешки, а сам он смотрел на Огату спокойно и тепло, но с какой-то беззлобной хитринкой, а уголки его губ еле заметно поползли вверх.       — Ни один напиток не сравнится с возможностью самому выбирать свою судьбу, — тихо ответил Огата, и Цуруми восхищенно хохотнул.       — Меньшего я и не ожидал! Не хочу торопиться, но ты просто не оставляешь мне выбора! Позволь поднять второй тост.       Огата заинтересованно взглянул на него, и лейтенант Цуруми плавно отсалютовал ему бокалом.       — За тебя, мой мальчик.       Одни эти слова пьянили куда больше, чем вино. Огата отпил еще, чувствуя, как в кабинете становится жарко. Отставив пустой бокал, машинально потянулся к шее, чтобы расстегнуть или хотя бы ослабить тесный воротник мундира, и лейтенант Цуруми одобрительно хмыкнул. Казалось, в эту ночь правила действительно не действовали, и даже если потом за это придется заплатить, Огата был готов.       — Ночь теплая, правда? — мягко спросил Цуруми, зеркальным движением ненавязчиво поправляя собственный ворот. — Будем считать это хорошим знаком.       После третьего бокала, в молчании поднятого за павших товарищей, Огата осознал, что с утра толком не ел. Лейтенант хвалил его за хладнокровие, да и самому ему казалось, что смерть отца его не тронула, но в пряной мускатной дымке возникло ощущение, будто в кабинете не хватает воздуха.       Очевидно, заметив, как у Огаты заалели щеки, лейтенант Цуруми вздохнул, поднялся, забрал у него бокал и вместе со своим поставил на стол, а затем подсел на диван и, протянув руку, ласково коснулся пальцами подбородка Огаты. Тот невольно потянулся за прикосновением, и тогда лейтенант придвинулся чуть ближе.       — Я хотел еще кое-что сказать, — начал он. — Знаю, ты бываешь упрямым. Все решаешь сам и никого к себе не подпускаешь. Но мне хотелось бы стать твоим конфидентом. Я не настаиваю на том, чтобы знать все твои тайны. В конце концов, ты не такой, как остальные. Но если тебя что-то будет тревожить, знай, я рядом.       Его пальцы скользнули Огате на шею, на которой после утреннего бритья еще не успела толком проступить щетина, задержались на воротнике форменной рубашки и чуть потянули вниз, слегка оттягивая его, словно прося разрешения нырнуть глубже. Искоса взглянув на него из-под прикрытых век, Огата молча расстегнул пару пуговиц, и пальцы лейтенанта нежно погладили его кадык.       — Тогда, по дороге… мне показалось, что тебя что-то беспокоит, — вкрадчиво добавил Цуруми. — Можешь рассказать, если хочешь. Пока мы одни.       Его сухая ладонь легла Огате на шею, и тот прерывисто вздохнул. Его взгляд затуманило опьянение, легчайшее, как перышко, но, заговорив, слова он отпускал тяжело и скупо, словно торговец, отвешивающий самый ценный во всей лавке товар.       — Вы говорили, что сделаете меня офицером…       — Разумеется. Сделаю все, что в моих силах.       — Что можно подделать документы и изменить возраст, чтобы меня приняли в академию…       — Это легче, чем тебе кажется.       — Что я смогу занять ваше место…       — Только ты бы и смог.       Резко втянув носом потяжелевший воздух, Огата упрямо мотнул головой.       — Иногда я думаю, что все это бессмысленно, — хрипло произнес он. — Я не такой, как они. Они ведь чуют своих. Они по лицу увидят, что я… бастард.       Лейтенант издал какой-то двусмысленный звук, похожий одновременно на вздох и смешок. Его пальцы вновь переместились Огате за ухо, задержались там на мгновение, а потом мягко коснулись шеи сзади, поглаживая чуть отросшие волосы.       — Ох, мой мальчик, — протянул он с сочувствием в голосе, и его тон почему-то не показался Огате наигранным, как это часто бывало. — Такой способный, талантливый — и все еще такой наивный… Позволь, я тебе кое-что покажу.       Когда он убрал ладонь с шеи Огаты, тому на секунду показалось, что внутри вновь разлилась пустота, будто ребенка лишили любимой игрушки. И пусть это было прикосновение лейтенанта Цуруми, который без зазрения совести задушил бы Огату собственными руками, будь это необходимо, а любимой игрушкой самого Огаты в детстве было дедовское ружье — эта пустота все равно причиняла почти физическую боль. Огата чувствовал себя дворовым котом, который только пригрелся на коленях случайного прохожего, решившего поделиться теплом, как тому надоело с ним возиться. Цуруми, впрочем, как оказалось, не собирался оставлять его наедине с этим чувством надолго.       Несмотря на выпитое вино, он ловко поднялся с дивана, быстро расстегнул офицерский мундир и, небрежно перекинув его через локоть, протянул Огате правую руку. Недоверчиво взглянув исподлобья, Огата схватился за нее, и лейтенант одним плавным рывком поднял его на ноги, заставил обойти диван и встать у окна.       — Сними-ка свой тоже, — вкрадчиво сказал он.       То ли вино все-таки ударило в голову сильнее, чем казалось, то ли лейтенант, помимо прочих своих талантов, обладал даром гипнотизера, но Огата, стоя к окну боком, как зачарованный, принялся расстегивать пуговицы. Пальцы, привыкшие крепко держать винтовку, не дрожали, но по всему телу разливался жар, терпеть который с каждой минутой становилось все невыносимее. Пока Огата стягивал мундир, лейтенант свободной рукой отдернул штору и мельком выглянул в окно. На улице было спокойно, все огни давно погасли, а под окнами ничего не было слышно: даже птицы к этому часу затихли. Лейтенант забрал у Огаты мундир, кинул на спинку дивана и подошел со спины.       — Позволь мне, — жарко шепнул он Огате на ухо.       По шее пробежали мурашки. Не до конца понимая, зачем Цуруми это делает, Огата слегка вытянул прямые руки назад, и лейтенант сноровисто натянул на них рукава своего мундира, все еще хранившего его собственное тепло. Накинул на плечи, поддернул, поправил чуть сбившийся воротник. Дыша через раз, Огата осторожно взялся за лацканы мундира и соединил их на груди, не решаясь застегнуть. Между пальцами скользнули гладкие и толстые золотые шнуры, завязанные сложными узлами. Мундир, как и следовало ожидать, ощущался, как с чужого плеча, слишком длинный, с избытком ткани в рукавах и подмышках, сшитый на человека явно выше ростом, но в тот миг это не имело никакого значения.       Цуруми бережно взял его за плечи и развернул к окну. На фоне ночи в темном стекле, как в мутном зеркале, расплывчато отражалась фигура офицера. Завороженный этим зрелищем, Огата всмотрелся в нее, и в памяти всплыл образ младшего брата. Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать, что в окне отражался он сам.       — Вам так идет, дорогой брат!       Огата вздрогнул всем телом, и лейтенант крепче сжал его плечи, удерживая на месте.       — Вы это слышали? — неуверенно спросил Огата и хотел было обернуться, но лейтенант ласково положил левую ладонь ему на подбородок, заставляя смотреть прямо перед собой.       — Тебе показалось. Наверное, ветер на улице поднялся, — невозмутимо ответил лейтенант. — Взгляни на себя, мой мальчик. Приглядись. Видишь?       Не совсем понимая, что он имеет в виду, Огата неотрывно уставился на свое отражение. В темном окне его силуэт расплывался, слабый свет выхватывал из мрака лишь золотые шнуры и его собственное бледное лицо. Черты терялись и смазывались, и Огата снова втянул воздух, ощущая одновременно восхищение и страх: в этих чертах ему виделось лишь одно лицо, и он вспомнил вдруг, как, уходя из покоев отца, на миг остановился перед фотографией за стеклом.       На той фотографии был любимый и единственный сын генерал-лейтенанта Ханадзавы. Его покойный сын, павший при осаде Порт-Артура.       — А что видите вы? — спросил Огата слабым голосом.       Улыбку лейтенанта он, скорее, не увидел в отражении, а почувствовал кожей. Цуруми медленно провел ладонями до обшлагов, расправляя слишком длинные рукава, а затем собрал лишнюю ткань на талии и несильно стянул ее на спине.       — Ты похудел, — в его голосе прозвучало удивление, и он, будто заботливый дальний родственник, огладил бока Огаты, а затем легонько сжал его талию. — Мне позаботиться, чтобы тебе давали порции побольше?       — Лейтенант, — раздраженно перебил его Огата. — Что вы видите?       Цуруми усмехнулся. Его руки обвили Огату за пояс, и он тесно прижал его к себе, не давая пошевелиться, заставляя и дальше смотреть на смутный образ в отражении, пьянящий куда сильнее вина.       — Мне кажется, милый, ты не совсем понимаешь, что определяет аристократа, — вкрадчиво проговорил лейтенант. — Думаешь, все дело только в крови? Даже если так, в тебе ведь этой крови тоже с избытком.       — Но я ведь… — Огата дернулся, и лейтенант обнял его крепче, прильнул всем своим высоким, сухощавым, теплым телом, давая почувствовать ровное движение легких и гулкое биение сердца в грудной клетке.       — Дело вовсе не в том, что за кровь в твоих жилах, мой мальчик, — тихо сказал он, склоняясь к уху Огаты. — Посмотри на себя. Я вижу молодого офицера, который не просто получил звание по праву рождения, а добился его усердным трудом.       — Но ведь…       — Тише, — лейтенант бережно подтолкнул вверх его правую руку, заставляя поднять ее ладонью вверх. — Твои руки такие крепкие. Может, среди ребят ты и не самый выдающийся боец, но тебе это и не нужно. Взгляни хорошенько. Твоя рука не дрогнет, что бы ни случилось. Сегодня ты в очередной раз это доказал.       Его пальцы скользнули под цветной обшлаг и нежно обхватили запястье Огаты. Тот прерывисто вздохнул, но не двинулся с места, и тогда лейтенант погладил большим пальцем подушечки его собственных пальцев.       — Такие мозолистые… Никогда еще не видел солдата, для которого Арисака действительно стала бы продолжением руки. С тобой это не преувеличение и не фигура речи. Ты великолепен.       Будь на месте Огаты кто-то другой, он бы, вероятно, этого даже не заметил, но Огата с детства привык обращать внимание на малейшие детали, и от него не укрылось ни то, как голос лейтенанта вдруг стал ниже, ни то, как его дыхание едва слышно сбилось и стало чуть более поверхностным.       — Посмотри на свою осанку, — продолжал Цуруми. — Как ты себя несешь. В тебе есть не только выучка, но и благородство. Когда я вижу вас всех на плацу, я всегда могу тебя узнать, даже со спины. Знаешь, почему? Ты выше их и знаешь это. Ты держишься с достоинством, это читается по твоим движениям, по рисунку спины, по наклону головы. В тебе с рождения есть изящество и статность, о которой все эти выпускники академии могут только мечтать. Поверь, я на них насмотрелся, это сущий сброд. Ты совсем другой, мой мальчик. Мой милый мальчик…       Отпустив ладонь Огаты, лейтенант погладил его правое плечо и ласково его сжал, сминая плотную ткань мундира. Огата медленно опустил руку. Его сердце билось быстро и сильно, но так бывало и раньше, когда он в детстве учился стрелять, когда в юности поджидал в укрытии своего первого оленя, а затем и кабана, когда в тот самый вечер ждал, пока мать сядет ужинать, когда внимательно следил за огромным знаменем на поле боя у Порт-Артура, когда заходил вместе с лейтенантом Цуруми в резиденцию генерал-лейтенанта Ханадзавы. Каждый раз его сердце сперва заходилось в напряжении, но затем в сознании что-то прояснялось, и его охватывало холодное спокойствие. Все вокруг вдруг обретало четкость, рельефность, остроту, он видел то, чего не видели другие, слышал то, чего никто не слышал. Так и в эти минуты, тянущиеся, словно патока, Огата ушел в себя и попытался найти то самое внутреннее спокойствие, а лейтенант Цуруми, тем временем, словно прочитав его мысли, положил ладонь ему на шею и медленно, чувственно провел по ней снизу вверх.       — Никчемному никакая кровь сил не придаст, — шепнул он. — С твоими способностями ты на голову выше каждого из них. Ты спрашивал, что я там вижу? Прекрасного молодого офицера, умного, рассудительного и здравомыслящего. Решительного и хладнокровного. Все эти богатенькие детишки мечтают стать такими, но никогда не станут. Знаешь, почему? Потому что они — скот. А ты хищник.       Огата вздрогнул и снова поднял глаза на окно. Лейтенант Цуруми обвился вокруг него, как змея, его руки были одновременно везде, они гладили его бока, задевали бедра и плечи, сжимали его руки, скользили по шее. Еще никогда присутствие Цуруми не вызывало в нем такую тревогу и вместе с тем такое ненасытное желание. Огата не обманывался: он знал, что в своих интригах лейтенант не побрезгует никакими, даже самыми низкими средствами, что он не погнушается солгать, обмануть, использовать живых людей, как инструменты, переставляя их, словно пешки по шахматной доске. И все же слишком убедительной была его игра. Огата всем телом ощущал его жаркое, острое, ненасытное желание, и не мог не задаться вопросом: желает ли Цуруми его настоящего или же тот образ, который расплывался перед ними в ночной темноте.       Огата ведь не был ни праведником, ни лицемером. Слухи о нем были неправдой лишь отчасти. За годы службы всякое делать приходилось, а иногда он и сам был не против. Он уже замечал эту страсть в лицах, которые давно позабыл, в глазах, цвет которых стерся из памяти, в прикосновениях, оставшихся лишь далекими смутными воспоминаниями. Но еще никто не желал его так яростно, так неистово, как лейтенант Цуруми. Неужели он так воспылал из-за событий этого вечера? Неужели спусковым крючком этой страсти стали последние минуты жизни генерал-лейтенанта Ханадзавы? Что стало причиной? Что он на самом деле увидел?       — У тебя есть еще кое-что, чего нет ни у кого из них, — проговорил Цуруми, слегка касаясь губами его виска. — Они могут биться годами, но так и не понять, чего им не хватает. Ты завораживаешь. Твоя сила, твоя уверенность, твоя порочная красота… Все, кто слабее тебя, сами будут падать перед тобой на колени. А те, кто сильнее… Даже они не смогут устоять. На тебе отпечаток греха, мой мальчик. Мужчины это видят. Они будут думать, что хотят уничтожить тебя, но на самом деле…       Огата застыл, и лейтенант шумно вдохнул запах его шеи, вжимаясь в него всем телом.       — Они захотят ощутить его вкус. А ты должен научиться этим пользоваться.       Длинные пальцы лейтенанта, прежде уже проникшие под мундир и оглаживавшие талию Огаты, поползли вверх и принялись расстегивать пуговицы его форменной рубашки. Огата дернулся было задернуть шторы, но лейтенант ловко обхватил его подбородок левой рукой и удержал на месте, впиваясь губами в его шею. От неожиданности Огата коротко простонал, и ладонь лейтенанта, лежавшая на его нижней челюсти, в мгновение ока переместилась выше, зажимая рот.       — Тише, тише, — зашептал Цуруми, в спешке покончив с рубашкой и потянувшись к ремню брюк. — Мой мальчик… Мы ведь не хотим раньше времени его потревожить?       В сладострастном мороке Огата не понял, о ком шла речь. Это казалось неважным, ведь правая ладонь Цуруми находилась прямо над его пахом, и Огата, сдавшись, сам потянулся к ремню, чтобы помочь его расстегнуть. Тяжело дыша, лейтенант снова лихорадочно, грязно поцеловал его в шею, царапая зубами. Ни разу за все время, проведенное в седьмой дивизии, Огата не слышал, чтобы тот запятнал себя извращенной связью, тем более, с нижестоящим по званию. И все же эта вспышка страсти казалась такой естественной, что Огата, забыв об осторожности, позволил себе поверить в ее искренность. Он не испытывал к лейтенанту ничего, кроме, возможно, холодного восхищения его умом и фантастическим даром манипулятора, но сопротивляться горячим губам и рукам было выше его сил. Хотелось забыть обо всем, что произошло вечером и до него, забыть о матери, отце, брате, высшем командовании и войне, забыть об отвратительных интрижках по углам казарм, обо всех малодушных подонках, которые выкрикивали ему в спину сальности и оскорбления на следующее же утро после того, как сами же ночью грубо тискали его тело и шептали на ухо бессмысленные, неловкие, пошлые нежности.       Хотелось погрузиться в иллюзию до конца и представить, что лейтенант признал его и принял как равного — хоть на мгновение.       — Ты ведь замечаешь их взгляды, правда? — жарко выдохнул лейтенант, запуская одну руку Огате под рубашку, а второй сжимая его бедро. — Видишь, как они тебя хотят?       — Они все меня ненавидят… — пробормотал Огата, и его голос из-за вожделения прозвучал непривычно высоко.       — Они ненавидят себя! — усмехнулся Цуруми. — И то, что ты, сам того не зная, заставляешь их чувствовать. Они видят в тебе все худшее, что есть в них самих. Они видят в тебе грех, который хотят подавить, но греху можно только поддаться. В этом твоя сила, Хякуноске. Ты можешь подарить им то, чего они так жаждут.       — Что? — слабо выдохнул Огата.       — Превосходство над кем-то, кто лучше их.       Лейтенант подтолкнул его к дивану, и Огата, чувствуя слабость в коленях, обошел его и рухнул на жесткое кожаное сиденье. От возбуждения в кабинете стало еще жарче, комната немного плыла перед глазами, и все это настолько не походило на прежние омерзительные акты совокупления, что Огата не совсем понимал, что делать. Он вдруг почувствовал себя перед лейтенантом беззащитным и неопытным, а к желанию примешался страх, но ноги его не держали, а даже если бы под рукой была его верная винтовка, наводить на Цуруми прицел казалось абсурдным.       Лейтенант, тем временем, глубоко вздохнул, провел рукой по волосам, успокаиваясь, и двумя резкими уверенными движениями задернул наконец шторы. Огата с замиранием сердца ждал, пока тот медленно, словно крадущийся тигр, не обойдет диван и не нависнет над ним, пожирая его долгим, огненным, немного зловещим взглядом из-под маски. Только теперь Огата увидел его глаза: они поблескивали в темноте, наполненные внутренним огнем, который лейтенант прежде как будто сдерживал лишь невероятным усилием воли. Если он и играл, то погрузился в роль с полной самоотдачей — его лицо чуть порозовело, а по брюкам читалось, что он действительно сильно возбужден. Это льстило и возвращало хотя бы относительный контроль. В конце концов, в подобном состоянии лейтенант не сильно отличался от всех прочих мужчин. Огата и сам знал это чувство и, оказавшись с Цуруми лицом к лицу, вдруг опомнился. Туман в голове рассеялся, и Огата, вновь обретя самообладание, нагло раскинулся полулежа, насколько позволял узкий казенный диван, и чуть раздвинул ноги.       — Под теми, кто сильнее, вы имели в виду и себя? — спокойно спросил он.       Цуруми просиял. Схватившись одной рукой за спинку, а второй — за подлокотник, он поставил одно колено на диван, вжав его Огате между ног, и склонился к его лицу.       — Мой милый мальчик, я никогда не желал тебе зла, — проникновенно сказал он, и от его голоса по шее Огаты пробежали мурашки. — Все это время я приглядывался к тебе и сегодня наконец понял, что ты мне нужен. Не станешь же ты осуждать меня за попытку немного приручить хищного зверя?       Глядя на него снизу вверх, Огата лениво ухмыльнулся, поднял руку и провел пальцами по шее и груди лейтенанта, насколько позволяла пара расстегнутых пуговиц.       — Конечно, нет. Но ведь хищник может укусить даже руку, что кормит. Его тоже нельзя за это осуждать.       — Оно того стоит, — уверенно ответил Цуруми.       Не гнушаясь, он ловко снял с Огаты обмотки и сапоги, а затем стянул форменные брюки и, отбросив их, на мгновение замер, словно любуясь открывшимся перед ним зрелищем.       — Ты действительно похудел, — с досадой констатировал он, разглядывая ноги и бока Огаты, а, когда тот неопределенно хмыкнул и приподнялся на локтях, чтобы снять мундир, остановил его. — Не надо! Останься в нем.       — Офицерские вам все-таки больше по душе? — спросил Огата с наигранной невинностью, но мундир отпустил.       — Глупости, — фыркнул лейтенант. — Тебе самому не кажется, что он придает тебе особое очарование?       — Справился бы и без него, — парировал Огата, хватаясь за ремень лейтенанта, и тот тихо рассмеялся.       — О, не сомневаюсь. Подожди-подожди! — Цуруми остановил его пальцы и чуть сжал их в ладони. — Позволь мне сначала заняться тобой.       — Как прикажете, — промурлыкал Огата и откинулся на подлокотник дивана.       То ли у лейтенанта все-таки был опыт подобных развлечений, то ли это его нечеловеческая интуиция подсказывала ему верные действия, но в первую же минуту Огате стало ясно, что эта ночь будет совершенно не похожа на все предыдущие. Там, где другие раньше яростно мяли, оставляя синяки, Цуруми трепетно гладил и ласкал. Там, где солдатня оставляла зубами неровные царапины, он пылко прижимался губами. Там, где прежде порой рвали от нетерпения и невоздержанности, он мягко, терпеливо разминал, не жалея ни масла, ни нежных слов. Иногда он касался члена Огаты и вкрадчивым, бархатистым голосом шептал, как гордится своим мальчиком, как восхищается и как сильно его вожделеет, от чего тому показалось, словно он лежит на поверхности озерной воды, теплой и нагретой летним солнцем. В голове не осталось ни единой мысли, и, хотя в глубине души Огата и понимал, что стоит опустить на глубину ногу, стоит только уйти под воду, как он очутится в холодном и враждебном аду, противиться наслаждению он был уже не способен.       — Какой же ты… — шептал Цуруми, растягивая его двумя пальцами. — Мой красивый мальчик, ты даже не представляешь, как мне сейчас тяжело… Как же сладко ты отдаешься… Любоваться бы вечность…       Не в силах больше сдерживать голос, Огата жалобно заскулил, и лейтенант снова накрыл его рот свободной ладонью, усмиряя рвущиеся из легких стоны. Огата бы не покривил душой, если бы признался, что еще никто не доставлял ему такого удовольствия. С тех самых пор, как один из клиентов матери однажды грубо схватил его за запястье и заставил себя оседлать, он привык относиться к страсти с холодным презрением. Время от времени отказать себе в удовольствии почувствовать чужое тепло становилось невозможно, но и тогда он не терял голову настолько, чтобы обо всем позабыть. Прикосновения лейтенанта же распаляли его все сильнее, у него дрожали ноги и кружилась голова, он мог думать только об одном и с нетерпением ждал, когда же тот наконец заставит его встать на четвереньки или закинет его ноги к себе на плечи.       — Пожалуйста! — всхлипнул он, когда Цуруми убрал руку с его лица, чтобы погладить по груди. — Не могу больше! Прошу, пожалуйста!       — Такой отзывчивый, — усмехнулся Цуруми. — Стоит только потрогать понежнее, и сразу такой податливый… Подожди еще немного, мой милый.       — Не могу! — Огата почувствовал, как его правая нога, лежавшая на спинке кресла, дернулась. — Не могу больше! Я готов, хватит, пожалуйста!       — О да, — удовлетворенно улыбнулся лейтенант, сверкнув в темноте ровными зубами. — Об этом я и говорил. Прелесть.       Тяжело дыша, Огата потянулся к нему, чтобы погладить, притянуть к себе, может, даже поцеловать, но в уголках тонких губ Цуруми вдруг появилась жестокая складка. Хлестким, обжигающим ударом ладони он отбил руку Огаты, вытащил ласкавшие его пальцы, брезгливо обтер их об его лежавшие на полу брюки и выпрямился.       — Я… Я что-то сделал не так? — севшим голосом спросил Огата.       — О нет, ты умница, — сухо ответил лейтенант. — Оправдал ожидания целиком и полностью.       Опасаясь лишний раз моргнуть, Огата осторожно опустил задранную ногу, подтянулся на локтях и сел повыше. Его словно холодной водой окатили: дышать стало тяжело, по спине прошел озноб, сердце заколотилось. Ему захотелось сжаться, укрыться, спрятать от лейтенанта свое бледное, бесстыдно порозовевшее, уязвимое тело, предавшее в самый неподходящий момент и показавшееся вдруг ему самому уродливым, нелепым и нескладным. Огата слегка подтянул к себе колени, нерешительно взялся за лацканы мундира и попытался было запахнуться, но лейтенант резко ухватил его за шею и чуть сжал: не настолько сильно, чтобы он начал задыхаться, но достаточно крепко, чтобы почувствовал опасность и застыл. Диван под ним был неприятно скользким от масла.       — Перестань, — строго велел Цуруми. — Чего ты вдруг застыдился? Только что извивался, будто течная кошка, а тут весь сжался, как девственница. Тебе не идет.       — Я не понимаю, — выдавил Огата.       — Скоро поймешь.       Лейтенант отошел к умывальнику, чтобы помыть руки с мылом, и это будничное, банальное, почти медицинское действие почему-то укололо Огату даже сильнее, чем внезапный удар и резко изменившийся тон. Цуруми он был противен. Неужели тот все это время прикасался к нему через силу? Зачем тогда были все эти ласки, начиная еще с многозначительного прикосновения к бедру в экипаже? В какой-то момент Огата понял, что готов их принять, но он не просил о них, он этого не хотел, он просто был не против. Так почему лейтенант ни с того ни с сего стал вести себя так, словно Огата сам обманом затащил его на этот проклятый диван?       — Лейтенант… — тихо позвал Огата. — Разрешите уйти?       — Отставить. Оставайся на месте, — небрежно бросил Цуруми через плечо, вытирая руки. — Я с тобой еще не закончил.       Во внезапной тишине кабинета, больше не прерываемой скрипом кожаной обивки, страстными вздохами и влажными, хлюпающими звуками, эти слова прозвучали угрожающе. Огата вжался в спинку дивана и обвел глазами кабинет. Деваться было некуда: хоть расстояние что до двери, что до окна было небольшим, пространства было совсем немного, а он сидел в офицерском мундире и с голым задом. Как бы ни было ему наплевать на слухи, что о нем ходили, попасться кому-нибудь на глаза в таком виде хотелось еще меньше, чем оставаться внутри. И кто знает, что придет в голову Цуруми, пока он будет избавляться от мундира и натягивать брюки?       Лейтенант, тем временем, как ни в чем не бывало, поправил собственные брюки, все еще немного натянутые в паху, отпил немного вина прямо из бутылки, направился к двери и, позвенев немного ключом, приоткрыл ее. Из узкой щели полился тусклый желтый свет.       — Ефрейтор Усами? Зайдите.       Огата похолодел. Дернулся было, чтобы вскочить, и уже успел поставить на пол одну ногу, но лейтенант сделал шаг в сторону, и в кабинет вошел Усами, а тяжелый стук его сапог снова заставил Огату замереть. Стоило Усами его увидеть, полуобнаженного, растрепанного и совершенно растерянного, как выражение его лица переменилось. Губы гадко скривились, а в глазах читался одновременно почти детский восторг и жгучая злоба.       — Лейтенант! — Усами порывисто обернулся к Цуруми. — Вы что, с этим?!       «С этим». Словно Огата — вещь, а не человек.       Подойдя к Усами, Цуруми расплылся в теплой, покровительственной улыбке и непринужденно похлопал подчиненного по плечу.       — Не горячись, ты не так понял. Сегодня был сложный вечер. Для всех нас. Мы совершили нечто важное, и пусть для этого пришлось преступить некоторые условности, нас к тому обязала воинская честь и память о погибших товарищах. Вы оба потрудились на славу, и я решил, что вам не помешает немного развлечься. Отпустить в увольнение пока не могу, вы нужны мне здесь, но ничто же не мешало мне устроить развлечение прямо тут!       Усами метнул на Огату еще один нечитаемый взгляд и напряженно сдвинул брови, пытаясь вникнуть в логику лейтенанта, а Огата тихонько сглотнул. С той самой секунды, как лейтенант подошел к двери, он понял, что его ждет, и от этого жуткого осознания ноги налились свинцом.       — Это мой подарок тебе, — елейно произнес Цуруми и бросил на Огату чуть насмешливый взгляд. — Вам обоим.       Усами снова обернулся к Огате, и его лицо озарила радостная улыбка. Со зловещим блеском в глазах, будто не веря до конца в то, что происходит, он сделал пару шагов вперед и остановился напротив дивана, щерясь от уха до уха. Было совершенно очевидно, что выражение ужаса на лице Огаты его не смущает: более того, если Огата что-то и понял за эти годы о сослуживце, так это то, что чужой страх его, скорее, заводит. От мысли, что Усами может с ним сделать, Огате становилось дурно, особенно учитывая их недавнюю склоку и взаимную неприязнь.       — Так это мне? — глуповато переспросил Усами.       — Конечно, — подошедший к нему сзади лейтенант сжал его локоть. — Я ведь лучше всех знаю, что тебе иногда необходимо сбросить пар. Хякуноске не будет против.       — Нет! — не выдержал Огата. — Не надо, пожалуйста!       Лейтенант наконец посмотрел на него и усмехнулся.       — Тебя никто не спрашивает. Ефрейтор Усами, можете развлекаться.       Пожирая Огату взглядом, Усами в два широких шага оказался рядом с диваном и навис над ним. Его ноздри раздувались, глаза горели, а из-под изощренно изогнутой верхней губы блестели крупные зубы. Окаменев от испуга, Огата лишь безвольно смотрел, как Усами усаживается на диван, подогнув под себя одну ногу, и хватает его за лодыжки, чтобы грубо дернуть на себя.       — Ну что, шлюха, попалась? — прохрипел он низким, страшным голосом. — Я ведь предупреждал, что убью, если полезешь к лейтенанту!       — Не надо! — просипел Огата. — Не так!       — Заткнись! Какого хрена на тебе вообще этот мундир?       В отчаянии Огата вскинул взгляд на лейтенанта Цуруми, которого из-за широкой спины сослуживца мог разглядеть лишь мельком. Тот преспокойно отпил еще вина и с сосредоточенным видом перекладывал какие-то бумаги на столе. На фоне предстоящего насилия, которое неотвратимо должно было совершиться в его собственном кабинете, его расслабленные, опущенные плечи и совершенно бесстрастное выражение лица пугали еще сильнее, чем неприкрытая агрессия Усами. Раздвинув ноги Огаты, Усами уместился между ними и, для верности обхватив одной рукой его правое бедро, второй полез под мошонку и враз вставил два пальца. Огата вскрикнул, и к нему тут же подлетел Цуруми, чтобы зажать рот.       — Да у тебя там мокро, как в пизде! — хихикнул Усами. — Небось течешь от одного запаха члена!       Огата протестующе замычал и попытался было укусить ладонь лейтенанта, но тот второй рукой крепко сжал его челюсть. Из-под его маски по складке от внутреннего уголка глаза к скуле потекла густая белесая капля, а взгляд не предвещал ничего хорошего, так что Огата перестал биться и затих, в ужасе ожидая неизбежного.       Усами, всегда возбуждавшийся с полуоборота, лихорадочно расстегнул брюки и, не снимая их, вытащил член, довольно крупный и пугающе багровый, словно в этот момент одно только прикосновение к нему должно было причинять, скорее, боль, чем удовольствие. Огата вновь перевел взгляд с него на лейтенанта, но тот смотрел на Усами, и на губах у него расползалась кривая ухмылка. От страха Огата заскулил. Пусть в прошлом ему и доводилось спать с мужчинами, с таким варварским, диким насилием он не сталкивался никогда. Когда он был мальчишкой, клиенты матери иногда хватали его за ноги и зад, лапали, усаживали на колени, заставляли обслужить их рукой или ртом, но последнюю черту никогда не переходили, видимо, не желая возиться. Что же касается службы в армии, то сослуживцы, в большинстве своем, были грубы и редко когда понимали, что и как надо делать, но, даже когда доходило до соития, Огата шел на это добровольно. Усами иногда домогался его, но каждый раз Огате так или иначе удавалось от него ускользнуть. Теперь же, когда его удерживал лейтенант, Огата впервые со времен войны почувствовал, как сердце уходит в пятки.       — Говорил же, что доберусь! — задыхаясь, прорычал Усами, надрачивая себе с такой скоростью, что от его руки только что дым не шел. — Нос от меня воротил, сука! А сам направо и налево под хвост давал!       Огате показалось, что еще мгновение — и он, наверное, потеряет сознание от ужаса и отвращения, но тут Усами вдруг замер и посмотрел на него долгим, маниакальным взглядом.       — Бедняжка, — произнес он неожиданно ровным и спокойным голосом.       Не успел Огата опешить, как Усами надавил на его правое колено, заставляя его поджать, и, направив свой истекающий смазкой член, грубо толкнулся внутрь.       От резкой боли Огата взвыл и забился в панике, но три руки, облапившие тело, удержали его на месте, а четвертая приглушила крик. Усами и не подумал дать ему хотя бы отдышаться: вышел и тут же вставил снова, вызвав новый сдавленный вопль. Боль была адской, разрывающей, стыдной. Даже несмотря на то, что лейтенант Цуруми долго разрабатывал его пальцами, Огата в ужасе подумал, что не выдержит всего этого и прямо сейчас умрет. Но он все не умирал, а сознание, хоть и затуманенное болью, не торопилось его покидать. Хотя опыт с сослуживцами нельзя было назвать в полной мере приятным, они не были садистами и больно делали из-за незнания или неловкости. С Усами все было иначе. Он сознательно двигался так, чтобы Огата извивался от невыносимой боли, и, кажется, наслаждался страданием, исказившим его лицо, а лейтенант Цуруми ни словом, ни жестом не торопился его останавливать.       Втиснув, наконец, по самую мошонку, Усами быстро, ритмично задвигался, словно сваи забивал. Одурев от боли и задыхаясь, захлебываясь воплями, не находившими выхода, Огата вцепился в сиденье дивана и попытался сконцентрировать хоть на чем-то, что бы могло его отвлечь, но в полумраке перед глазами, как назло, не было ничего, кроме ненавистной рожи в родинках и с глупо приоткрытым ртом. На лоб Огате упала капля. Он поднял глаза и крупно вздрогнул от омерзения, поняв, что это обильно капает из-под маски лейтенанта, неотрывно смотревшего на него жутким, восхищенным взглядом.       — Вот так, мой мальчик, — с придыханием проговорил он. — Воплощенный порок… Дай ему это ощутить…       Превозмогая лишь слегка притупившуюся боль и подступившую тошноту, Огата задергался, но Усами схватил его второе колено и навалился сверху, складывая пополам.       — Блять, да какого хрена ты это вообще напялил?! — прошипел он, брызгая слюной. — Мусор! Давалка! Нравится тебе, а?! Нравится мой член?!       Кабинет наполнило отвратительное чавканье, влажные шлепки и шумные звуки тяжелого дыхания. Огата мог уже только скулить в ладонь лейтенанта, бессмысленно считая толчки в надежде, что рано или поздно эта пытка закончится, но нечеловеческая выносливость Усами продлевала ее до бесконечности, так что в какой-то момент Огата вдруг осознал, что плачет. Это чувство было едва ли не страшнее, чем все то, что делал с ним Усами. Огата уже не помнил, когда плакал в последний раз.       Плакал ли он, пусть и неосознанно, когда Юсаку упал навзничь, не успев даже вскрикнуть, а за ним упало знамя с изображением красного солнца? Плакал ли он на прощании с матерью или еще раньше, когда она день за днем напрасно ждала мужчину, который так и не пришел?       Когда сознание в очередной раз прояснилось, Огата понял еще кое-что: лейтенант Цуруми его больше не удерживает и даже перестал с прежней силой зажимать рот, так что из легких то и дело вырывались измученные стоны.       — Ты должен быть благодарен, — говорил Цуруми, глядя куда-то вперед, так что Огата догадался, что лейтенант обращается не к нему, а к Усами. — Ты хоть когда-нибудь видел кого-то настолько же соблазнительного?       Усами в ответ только утробно зарычал и ускорил темп еще сильнее, вбиваясь в Огату так, что его затылок раз за разом стучал о жесткий подлокотник дивана. Кажется, его все это время совершенно не смущало присутствие лейтенанта: больной ублюдок как будто даже наслаждался тем, что Цуруми смотрит, и упивался возможностью таким извращенным образом продемонстрировать свою силу и неутомимость. От его стараний у Огаты уже онемели ноги, а в низу живота тянуло от постоянных толчков, никак не становившихся слабее.       Сморгнув слезы, Огата снова замычал и замотал головой, и тогда Цуруми склонился к его уху.       — Ты просто замечательно справляешься милый, — прошептал он. — Потерпи еще немного.       Окончательно ошалев от этих перепадов настроения лейтенанта, Огата рванулся было в последней отчаянной попытке освободиться, как вдруг Цуруми обеими руками ласково обхватил его голову и нежно, проникновенно посмотрел на него сверху вниз. Его лицо было перевернуто, но глаза оказались прямо над глазами Огаты, и тот, глядя на него, как кролик на удава, захныкал, мысленно молясь только о том, чтобы все это поскорее закончилось.       Тут Усами вдруг передернуло так сильно, что он на мгновение сбился с ритма, а затем с новыми силами принялся вбиваться в Огату.       — Залью твою блядскую дырку до краев, сука! — прохрипел он. — Только рыпнись! Какая же ты…       Он внезапно осекся и замер, сотрясаясь всем телом. Огата с отвращением почувствовал, как внутри у него обильно разливается теплое семя. От мысли, что Усами кончил внутрь, к горлу вновь подступила тошнота, и Огата едва успел сжать зубы, когда в рот из пищевода выплеснулось немного омерзительного, кислого вина, смешанного с желчью. Он закашлялся и сжался, от чего Усами низко, протяжно застонал и толкнулся в него еще несколько раз, прежде чем его член мучительно медленно выскользнул наружу.       Цуруми погладил Огату по голове и выпрямился. Тяжело дыша, Огата подтянул к себе дрожащие ноги и со стоном повернулся на бок, чувствуя, как по бедрам течет. Пусть само насилие прекратилось, доказательство его реальности оставалось прямо в теле Огаты, не давая забыться. Усами не мешал, только продолжал неотрывно пожирать Огату глазами: тот чувствовал это спиной, ощущая на себе липкий, тяжелый, голодный взгляд.       — Надеюсь, ефрейтор Усами, мое угощение пришлось вам по вкусу? — непринужденно поинтересовался лейтенант.       — Еще.       Широкая ладонь вновь обхватила щиколотку Огаты, и тот едва сдержался, чтобы не заорать. Обернувшись, он с ужасом увидел, что у Усами снова стоит, хотя прошло не больше минуты. Его прошиб холодный пот, и он вскинулся в надежде найти в лице лейтенанта хоть каплю сочувствия.       Цуруми прищелкнул языком.       — Меня всегда восхищало ваше рвение, но на сегодня…       — Еще! — проревел Усами.       Глядя на их лица, Огата даже на мгновение забыл о боли. Щеки Усами пылали, он был одновременно страшен и смешон в своей ярости, напоминавшей истерику ребенка, которому дали только одну конфету. Лейтенант Цуруми смотрел на него снисходительно, как на надоедливого младшего брата, который все еще не осознавал, в какие моменты лучше прикусить язык.       — Кажется, я ясно выразился…       — Хочу еще! — рявкнул Усами, дергая Огату за ногу.       В один прыжок лейтенант оказался рядом с ним и отвесил такую тяжелую пощечину, что у Усами мотнулась голова.       — Токишиге! Я сказал, хватит!       Схватившись за щеку, Усами пораженно застыл. Его плечи опустились, и весь он как-то сник, пристыженно опустив голову. Подобное воздействие на него оказывали лишь слова лейтенанта, и тот явно дал понять, что не одобряет продолжения.       — Есть, сэр, — глухо проговорил Усами, пряча глаза.       — Вольно. Можешь идти, — уже более спокойно ответил Цуруми и, подумав, добавил: — Ты сегодня хорошо поработал. Отдохни как следует.       Усами вскочил с дивана, по-прежнему жуткий и нелепо комичный в своих расстегнутых брюках, словно карикатурный злодей с последнего разворота какой-нибудь желтой газетенки. В любых других обстоятельствах Огата, настороженно наблюдавший за ним через плечо, посмеялся бы, но теперь ему было не до смеха. Усами только что надругался над ним — иначе это назвать было нельзя. А лейтенант Цуруми ему позволил.       На ходу заправляя член в брюки, Усами спешно покинул кабинет. Когда за ним закрылась дверь, лейтенант подошел к ней и снова запер, а потом обернулся и с тяжелым вздохом прислонился к ней спиной. Не его груди поблескивали капли пота.       — Честно говоря, я и не думал, что это будет так тяжело, — глухо признался он.       Сидевший вполоборота Огата, полуголый, в задравшемся мундире, с красными следами от пальцев на бедрах, присел на колени и, держась за спинку дивана и морщась от прострелившей все тело боли, повернулся к нему.       — Разрешите уйти, — хрипло попросил он неживым голосом, не поднимая глаз.       Лейтенант ничего не ответил. Огата лишь услышал шаги, и через мгновение ладонь Цуруми опустилась ему на шею. В эту ночь у Огаты уже не осталось сил сопротивляться, поэтому он лишь вздрогнул, как затравленный зверь, но остался на месте, смиренно принимая все, что было ему уготовано. Лейтенант еще раз вздохнул, обошел его и, поджав одну ногу, сел на диван у него за спиной, на то самое место, где Огата еще несколько минут назад плакал от унижения, глядя ему прямо в глаза.       Пальцы Цуруми прошлись по спине Огаты от шеи до копчика, осторожно, будто виновато, нырнули под мундир и рубашку и снова поползли вверх, оглаживая поясницу, которая ныла по меньшей мере так, словно Огата неудачно упал с лошади и заработал несколько трещин в тазу. Немного помедлив, лейтенант снова провел кончиками пальцев вниз, нежно погладил его ягодицы и осторожно прошелся между ними. От омерзения Огата поежился и вцепился в спинку так, что костяшки побелели.       — Кажется, крови нет, — тихо сказал лейтенант.       Будь Огата в этот момент самим собой, он бы фыркнул, но на него вдруг навалилась вся тяжесть произошедшего, от которой хотелось завернуться на пару недель в кокон из одеяла и не вылезать наружу, не видеть даже солнечный свет, лишь бы уснуть, забыться, хоть на мгновение спрятаться от невыносимой мысли, что его тело использовали, как вещь без собственных чувств, сознания и души. Словно все это время Арисака не просто была продолжением его руки, а он сам был ею, своей винтовкой, оружием, надежным и безотказным инструментом для достижения чужих целей.       — Ты, верно, прямо сейчас меня ненавидишь, мой мальчик, — продолжил лейтенант тем же скорбным, уставшим голосом. — Но я надеялся преподать тебе урок и даже не думал, что он выйдет настолько жестоким. Клянусь, я не хотел, чтобы все произошло именно так.       Не удержавшись, Огата хмыкнул, а уголок его дрожащих губ невольно пополз вверх. Все он понимал, этот ублюдок Цуруми. Никакие ангелы не выжгли ему глаза, никакие духи не отняли у него органы чувств. Он прекрасно знал о жестокости Усами и о том, в каком состоянии оставались женщины после его визитов в бордель. В помутнения рассудка, которыми лейтенант порой объяснял свои слова и поступки, Огата тоже не верил. Цуруми видел, и смотрел, и держал его, пока над ним издевались так, что даже смерть на миг показалась исходом более милосердным. Он ждал, что все произойдет именно так. Он на это и рассчитывал.       — Разрешите уйти, — тупо повторил Огата уже в третий раз за ночь.       — Ты можешь убить его.       Слова прогремели, как гром среди ясного неба. Вот уж чего Огата точно не ожидал услышать. Он застыл, а лейтенант придвинулся к нему и крепко обнял, положив острый подбородок ему на плечо.       — Только не сейчас, — продолжил он. — Он мне еще нужен. Но позже, когда ты сам поймешь, что все кончено, можешь его убить. Вряд ли тебе когда-нибудь хватит сил с ним справиться, но я точно знаю, что тебе хватит ума. Тогда и отомстишь. А пока позволь ему быть для тебя живым напоминанием.       — О чем?       — О том, что, сколько ни обряжай шлюху в дорогое кимоно, а гейшей она от этого не станет, — медленно проговорил лейтенант.       Похолодев, Огата опустил глаза, глядя на золотые шнуры мундира. Так вот, ради чего все это было. Поставить его на место. Напомнить, что он лишь пешка на доске. Неужели слон действительно так боялся, что одна из его пешек станет ферзем?       Лейтенант Цуруми медленно провел ладонью по его безволосой груди и проник под левый лацкан мундира, туда, где после приступа паники и отчаяния все еще гулко, хотя и чуть более ровно, билось сердце.       — Ты притворяешься, что все это тебя не ранит, — задумчиво сказал он. — Но я ведь вижу, как невыносимо тебе от того, что о тебе думают. Хотя ты ведь давал повод, правда? Не отпирайся. Как тебя винить, если ты и рожден был в грехе? Прекрасное дитя, появившееся на свет из вспышки страсти. Ты лучшее, что создал твой отец.       Огата промолчал.       Неполноценный ублюдок! Проклинаю тебя!       — Впрочем… — протянул Цуруми. — Благородная кровь, дурная кровь… Не все ли равно, если и так никого не осталось, кто был бы связан с тобой хоть одной ее каплей?       Неожиданно лейтенант навалился на него всем телом, заставляя встать на четвереньки, и прижал к себе одной рукой, а второй завозился со своими брюками. Осознавая безысходность и неотвратимость такого продолжения, Огата не сделал ни единой попытки его остановить. Вместо этого он лишь измученно опустил голову на руки и сдавленно забормотал, уже не веря, что это хоть что-то изменит:       — Нет, пожалуйста, не надо, нет…       Цуруми, как прежде, прикасался к нему ласково и нежно, но в каждом его касании читалась непоколебимая решимость, словно он действительно уже не мог поступить иначе, словно события этой ночи были кем-то предопределены еще очень давно, словно он сам был одержим: то ли Огатой, то ли своей собственной иллюзией власти.       — Все, что я сегодня сказал про тебя — правда. И все-таки… Ты ведь не только сын генерала, но и сын шлюхи тоже, — спокойно сказал он, задирая мундир и рубашку Огаты и мягко поглаживая его бока. — Либо убей это в себе, либо прими.       Крепкие пальцы. Обреченный выдох. Тихий шепот.       — В любом случае… — лейтенант резко втянул воздух сквозь зубы и толкнулся внутрь. — Станешь сильнее.       Его последние слова потонули в отчаянном крике. В этот раз Огату никто не остановил.              

***

             В безоблачном небе рассвет занялся рано. Над Хоккайдо постепенно разливался холодный голубовато-молочный свет, отгоняя последние сумерки, и только над горизонтом еще оставалась тонкая сиреневая полоска.       Стоя на деревянном крыльце, Огата достал из кармана спички и самокрутку, скрученную еще пару дней назад. Чиркнул, втянул запах дыма и поджег кончик. Затянулся, прикрывая глаза. Его тело болело, но сознание, как и небо, прояснялось, словно с глаз враз спали шоры.       Когда посреди ночи лейтенант Цуруми, не торопясь, брал его, страдающего и изнуренного, способного лишь на мычание и всхлипы, ему словно явилось откровение. В памяти всплыло воспоминание о том самом дне или, точнее, вечере, когда он плакал в последний раз. Ему тогда было лет шесть. Он прятался в шкафу, зажимая себе рот обеими руками, и трясся от еле сдерживаемых рыданий, а за тонкой стенкой двое мужчин по очереди насиловали его мать. Кажется, именно на следующее утро он впервые взял в руки старое ружье деда, чтобы попробовать подстрелить утку. Чтобы матери, брошенной и отчаявшейся, больше не пришлось в муках и унижении добывать им обоим ужин.       Какова мать, таков и сын. В конце концов, ему давно это твердили.       За спиной скрипнула доска.       — Дорогой брат…       Только не это.       — Мне так жаль…       Не оборачиваясь, Огата наигранно небрежно пожал плечами.       — Не понимаю, о чем вы.       Раздался вздох — или это просто легкий утренний ветер потревожил за забором ветку дерева. Мелькнула глупая мысль, как приятно было бы ощутить такой ветерок в своих волосах — жаль, что не по уставу.       — И все же, если говорить откровенно, в мундире вы смотрелись просто замечательно. О, как бы я хотел, чтобы…       — Сгинь, — негромко приказал Огата.       Самокрутку он докурил в молчании, а когда, собравшись с духом, обернулся, на крыльце, кроме него, никого не было.       До побудки оставалось всего несколько минут. Несколько минут одиночества в мире, где остался лишь он один. Несколько минут благословенной тишины и спокойствия, пока штаб-квартира не наполнится топотом и криками. Если постараться, можно даже не попасться на глаза сержанту Цукишиме, хотя что тот сможет ему предъявить? Не на гауптвахту же отправит.       С востока задуло сильнее, раздувая капюшон и полы плаща, и Огата невольно опустил взгляд на свой мундир. Кажется, ночью тот упал на пол, и кто-то из тех двоих наступил на него сапогом, а он сперва и не заметил. Нужно будет застирать, пока грязь не въелась.       — Какая чушь, — прошептал он.       Из-за горизонта показалась сияющая корона солнечного диска. Белая пешка готовилась сделать первый ход.