И рухнуло небо

Яблони цвели последний год. Две стройные фигуры вышли на пустую улицу и сели на скамейку под деревом. Всё вокруг уже спало. На небе то тут, то там мерцали звёзды. Они то прятались, то снова выползали за чёрно-серые клубящиеся облака. Из сада до юношей доносился пьянящий, едва уловимый аромат цветущих яблонь. Маленькие листья тихонько шевелились, роняя на землю капли недавнего дождя. Аластор думал о чём-то своём, молча глядя на своего спутника. А он, золотоволосый, голубоглазый, печальный шестнадцатилетний юноша, сидел рядом с ним, незаметно перебирая тонкими пальцами серебристые пуговички белоснежной рубашки, расшитой кружевом и пышными рюшами. — Весь двор сегодня слышал, как господин Магне тебя отчитывал, — начал говорить Аластор, переходя от серьёзного тона к дружеской издёвке, — Что ты уже учудил? — Клянусь, я когда-нибудь тебя убью! — тихо зашипел Люцифер, невольно стиснув зубы и зло посмотрев на брюнета, и отчаянно выдохнул. С взъерошенной, запрокинутой головой, без глупой шляпы, которую заставлял носить его отец, скрывая эмоции, в небрежно помятой рубашке, держа высоко в дрожащей, худой руке тонкий прутик, — Люцифер казался Аластору забавным, интересным и волевым. — Так что же случилось? — всё ещё в дерзкой манере, усмехаясь, спросил брюнет, глядя на фарфоровое лицо из-под тёмных длинных ресниц. И после бархатного смеха утихло всё возмущение Люцифера. Лишь тихое раздражение волной скатилось с усталого сердца. Хрупкая бледная рука обессилела, и прутик упал на землю. — Знаешь, на могиле безымянного человека обязательно нужно поставить крест, чтобы душа его путь домой нашла, — блондин на мгновение запнулся, и потянулся рукой к левому плечу, на котором, даже сквозь льняную ткань виднелись голубоватые вены, — Но отец не разрешил… Сказал, что вместо науки и музыки, ко мне дурные мысли лезут, окаянные… А тот человек должен был умереть за колдовство. И душа его не покинет тело, и будут страхи безмерны, и муки велики. — В плотники решили заделаться, Ваша Светлость? — рассмеялся Аластор чисто и звонко, словно голос его умылся в ночной росе. Люцифер нахмурился, но кончики его губ на бледном ангельском лице дрогнули, он подвинулся ближе, толкнув Аластора рукой в бок: — Да ну тебя! Ничего ты не понимаешь, Аластор… Казалось, небесные глаза молодого господина светились своим тусклым сиянием, однако настойчиво и непрестанно из ночи в ночь. А в бледной молочно коже на фоне серебра и кружева было что-то оловянное. И не было ничего лучше в этой томительной ночи, когда пышные, покрытые росой цветы опьяняли голову, а сердце колотилось от любящего, глубокого, долгого взгляда, говорившего что-то важное. Аластор хотел перевести разговор на что-то простое и будничное, но Люцифер нарочито молчал, прижимаясь ближе, пока его бескровные губы не открылись в тихом вздохе. — Знаешь, как меня отец называет? Чёрт, чёртик, чертёнок… — блондин горько усмехнулся и посмотрел на небо. — А я думаю, ты ангел, — сорвалось с губ Аластора прежде, чем он успел осознать сказанное. Люцифер словно окаменел, а кровь поднялась к его щекам, словно сахарным яблокам. Аластор не знал, что делать. Он искал и искал в себе какие-то особые, душевные чувства, но не находил. Однако, Люцифер был ему очень дорог – мечтательный, добрый, начитанный мальчишка с не совсем обычным взглядом на жизнь, рассказывающий по ночам сказки о счастливой жизни, любви и храбрости. И вот Аластору стало дурно от мысли, что он решил, тревожно надеясь на искреннюю встречу, постучаться в светлую душу чем-то хрупким, нежным, чистым, и если бы он не хотел ранить Люцифера, ошибочных или не ошибочных — неважно, чувствах и желаниях, ему пришлось бы соврать… Вдруг Люцифер схватил брюнета за шею и по-детски сжал: — Не думай так много, Аластор. В конце концов, если нас поймают, то точно убьют, и тогда не придётся больше ни о чём думать, — блондин слабо улыбнулся и отвёл взгляд, — Жизнь слишком коротка, чтобы думать о том, чему не суждено сбыться. Подождав немного, чтобы обсудить это, Аластор неуклюже взял бледную руку и притянул её немного ближе к себе, не спеша посмотрел на небо, как белесые пятна все больше и больше сближались, собираясь в одну темную кучу, похожую на огромный, плохо сложенный стог сена. А Люцифер молчал. Он закрыл глаза, положил голову на грудь брюнета и словно перестал дышать. – Ты когда-нибудь мечтал о том, чтобы сбежать и оставить всё позади? — спросил Аластор, перебирая пальцами кружева чужой рубашки. Вместо прямого ответа Люцифер грустно кивнул: — Здесь даже дышать трудно, отец заставляет меня жить по правилам, по традициям, по предписаниям. А я хочу быть по-своему. Хочу ходить по воздуху. Хочу, хоть на мгновение... Почему не могу? Почему земля тянет меня к себе? Мне не нравится здесь, в низине, среди живых изгородей, заборов и пустых людей. Молчание. Аластор сидел, как пенёк, и мысленно проклинал себя. Он думал о том, что происходит с Люцифером, о чём он думает и что делает в то время, когда другие горят, пылают пламенем веселья и радости, в собственном доме молодой господин казался безжизненным. А потом, Аластор вспомнил, как Люцифер всё спрашивал, позволит ли ему отец открыть свою школу и учить детей после окончания учёбы. «Я тебе глаза твоим белобрысым умом промою», – шутил над ним Аластор с грустью в голосе. Тогда Люцифер тоже смеялся, и его мечта окрыляла его, но одной ночью он так и не пришёл на встречу с Аластором, а на следующий день и вовсе перестал говорить о своей мечте. Аластор ещё несколько раз настойчиво пытался спросить его, а блондин извивался, как уж от кнута, от пытливых вопросов. Но Аластор всегда восхищался своим молчаливым мечтательным другом. Национальные и религиозные вопросы всегда раздражали, а постоянное нытьё и кисло-сладкие стенания неискренних людей стали ему отвратительны. Аластор редко встречал кого-то по-настоящему искреннего, поэтому Люцифер был так же дорог, как глоток свежего воздуха. — Смотри, Люцифер, звёзды мерцают. Боже мой, какая ночь! Она сегодня необыкновенно прекрасна. Тихо было под старыми яблонями. Глубокая ночь, лунная. Аластору хотелось чего-то опасного, запретного, непоправимого… Своей бледной красотой и непостижимым вечным молчанием Люцифер манил его, как мотылька огонь. Аластор долго думал и наконец понял, что не может отвести взгляд от этих полураскрытых губ. Он притягивает к себе хрупкого голубоглазого господина, поднимает его, и возносит на высоту страха. — Тише, ты не можешь закричать... — шепчет Аластор, держа Люцифера на руках, выше собственного роста, — Если ты упадёшь, меня забьют насмерть… Блондин почти не двигается и молчит. Почему же он так очаровывает? — Аластор… Старые, молчаливые яблони спят среди тёмных садов, отбрасывая от себя тень, скрывая самую страшную тайну под ними. А вдалеке молчат дома, крыши вдали серебрятся, а ближе — темнеют. Месяц молча, безмолвно, вечной мыслью глядит на лес, на поле, на дома — высоко, далеко. Звезды мерцают. Они сияют, словно драгоценные цветные камни, они сверкают белым, золотым, алым цветом. Что-то тихое, но беспокойное — эта мысль… Приятная, милая, не страшная, но тревожная… — Ну давай же! — отчаянно шепчет Люцифер, будто ожидая что сейчас само небо рухнет на них. В эту секунду для Аластора решилось всё. Он наклонил, взял блондина за плечи и прижался к его тёплому лицу, потянул к себе его мягкую, невинную, гладкую, кремнистую щеку, и прошептал в ответ: — Я буду твоими крыльями, Люцифер. И с этими словами, наплевав на все запреты, Аластор коснулся своими шершавыми губами других греховно мягких губ. И тогда весь мир казался бело-серебристым. Тихий вздох был погребён под цветущей яблоней. Какой чарующий голос у Люцифера, лицо и руки. Усадебный дом спит за озером, все дома спят. Только стражник несёт свой караул с фонарём и молчит, далеко-далеко. Наконец Аластор отстранился и отпустил молодого господина на землю. Сам присел, ухмыляясь, и покосился на Люцифера. Аластора очень удивило с каким глубоким беспокойством молчит, опустив глаза светловолосый юноша. Испуганно взглянул Аластор ещё раз на бледное лицо и оборвал себя: Люцифер смотрел на него с чистейшей радостью, как на величайшее благословение. Вдалеке послышался грохот тяжёлых ворот, а потом выстрелы из старых ружей. Сердце Люцифера болезненно сжалось, когда знакомый звук отцовского ружья среди других, безжалостно раздался в ночной тишине. — За мной идут! Отец всё узнал! Что же нам теперь делать, Аластор? Со стойкой уверенностью брюнет, обнял голубоглазого юношу за плечи. — Мы сбежим. Сейчас или никогда, другого выхода нет, — Аластор протянул свою ладонь. На мгновение Люцифер заколебался, сомневаясь в правильности своих действий. И может у него ещё и был шанс, спастись от гнева отца, то Аластора бы безжалостно казнили за непослушание. И тогда они стремглав побежали к темнеющему лесу. Страх... Кругом страх и отчаяние, и что-то жуткое, что-то молчаливое, непонятное, лезет в слабую душу, плененную красотой недостижимости. Время будто остановилось, спало рядом, на земле, в воздухе, возможно, оно тоже имело душу или её зачатки, поэтому сочувствовало двум юношам, борящимся за призрак счастья. До кромки леса оставалось совсем чуть-чуть — только бы пробежать ещё кусочек гладкой равнины, и они будут на воле, они будут свободны. Вдруг вдалеке послышался тихий и ровный стук копыт. Зашелестел вереск. Всадники неслись, словно парили в воздухе, всё ближе и ближе, гривы лошадей развевались на ветру. Юноши бежали так быстро, что ветер свистел в ушах, лёгкие горели, а пот щипал глаза. А топот позади, пусть и медленно, но приближался. Вскоре Аластору показалось, что Люцифер упадёт, он дважды споткнулся, но выпрямился и побежал. Медленно, очень медленно приближался тёмный лес, а топот становился всё ближе и ближе. — Стой! Не стрелять! Там мой сын! — словно гром, раздался грозный голос вдали. Вдруг противный разрывающий звук выстрела прозвенел рядом, и Люцифер упал. — Пожалуйста, ещё чуть-чуть! — крикнул Аластор, показывая дорогу. Всадники неумолимо мчались, пока Люцифер сел на землю. Сердце колотилось, но он быстро встал — нельзя было сидеть после бега. Аластор прекрасно понимал, что им дали лишь отсрочку. Схватив, блондина за руку, они снова побежали. Ноги их были избиты до крови, Люцифер ещё дважды падал, спотыкаясь о корни, лапы елей царапали бледное лицо. И вот наконец они скрылись в лесу. Где-то вдали затих частый стук конских копыт. — Мы сделали это! Мы смогли, Люци.. Радость Аластора тут же исчезла, как брошенная в воду спичка. На груди светловолосого господина чуть выше сердца, растекалось алое пятно, сквозь кружево и атласные ленты. Люцифер аккуратно провёл по своей груди, и когда его ладонь окрасилась в багряную липкую жидкость с тяжёлым металлическим запахом, блондин просто… удивился. Это ведь так глупо и несуразно — умирать в шестнадцать лет. Тут ноги Люцифера подкосились, и успев словить хрупкое тело, Аластор положил светлую голову себе на колени. — Всё хорошо… Всё будет хорошо… Отдохни пока… — проговорил Аластор, стараясь не потерять последнюю частичку самообладания. Опасаясь, что Люцифер почувствует его неспокойное настроение, Аластор невольно и осторожно нащупал пульс на бледной руке и сжал сильнее, как будто пожимал дорогую руку в порыве сильного волнения. Пульс был слабым, но бился — и это подбадривало. А Люцифер тем временем изо всех сил сжимал собственное плечо, прижимаясь к Аластору как можно ближе. «Дорогой, хороший мой...» — тихо прошептал он, заставив сердце Аластора замереть. Ему казалось, что здесь нужно проявить больше нежности. Он крепко сжал Люцифера в объятиях, пока она не мог что-то сказать. — Ну и подлец же я, — сказал Аластор себе, чувствуя, как кровь приливает к голове, наливаясь словно свинцовая. А Люцифер лежал всё равно что мёртвый. Брюнет наклонился и снова огляделся. — Что я наделал… — сказал Аластор, словно кто-то выбил весь воздух из его груди. Он взглянул на молодого цветущего наследника великого рода Магне — небесные глаза были закрыты. То ли из-за длинных ресниц, то ли из-за того, что было совсем темно, под глазами были чёрные круги. Лицо было бледным, как у мертвеца, голова безжизненной, запрокинутой назад. — Надо вернуться, — мелькнуло в голове Аластора, лёгкие показались раздражающе пустыми, а по плечам словно скатился холодный пот. Он держал живое воплощение ангела, теряющего сознание, в своих руках и говорил: — Люцифер! Ну скажи что-нибудь, мой ангел... Он не двигался. Его голова безжизненно повисла, одна рука, онемев, соскользнула и ударилась об острое колено. Аластору было жарко, душно, ему было плохо. Он прижал к себе теряющего сознание господина и думал, стоит ли позвать на помощь, бежать в какую-нибудь хижину за водой или что-то ещё? Что с ним? Он умирает? И вот теперь сердце Аластора разбилось. Невольно он опустил тело на землю, согнулся, обхватил голову руками, поджал под себя ноги, лег на траву, скрестив ноги, глотая что-то горькое и противное, подступившее к горлу, и, чувствуя на глазах теплые, солёные слезы, прошептал, срываясь на хрип с необузданной силой: — Что делать? Как тебя спасти? А луна высоко. И лунный свет ярок, и видим и невидим. — Я схожу с ума, моё тело горит. Моё сердце пусто... и я ничего не знаю. И больше ничего не могу сделать... Мои мысли, мои мечты, мои идеалы... Дорога кончилась, некуда бежать, не за что ухватиться. Куда мне идти дальше? У меня ничего и никого… Надо было возвращаться, вся земля вокруг принадлежала роду Магне, скоро их начнут искать везде, и найдут, обязательно найдут. Только бы с Люцифером всё было хорошо, только бы он был счастлив, а его сердце вновь билось… Надо вернуться.

***

На утро Аластор пришёл к воротам рано, держа молодого господина на руках. Он шёл долго-долго и стражник заметил его первым. Последний раз Аластор видел это бледное лицо и руки, когда перед ним захлопнулись тяжёлые ворота, когда его помиловали фразой: “Никогда больше не ступай в это имение, иначе не жить тебе на земле”. И Аластор поклялся себе вернуться сюда через года, когда им не нужно будет больше бежать и прятаться, вот тогда и наступит их счастье. «И тогда, мы снова увидимся под цветущей яблоней», — утешал Аластор себя, и какая-то тоска охватывала его сердце, как будто он потерял что-то очень ценное, очень необходимое, без чего ему больше не жить.

***

Прошло много времени, Аластор уехал и пошёл по другому жизненному пути, встретил много разных людей, и каждый раз время от времени перед ним возникает хрупкий, родной образ маленького светловолосого мальчишки с грустным взглядом глубоких небесных глаз. — Люцифер... И каждый раз он чувствовал этот опьяняющий, слабый аромат цветущей яблони. Удивительное небо, спокойное солнце, живительный воздух. В этот день Аластор вернулся в родные места. Ох, как же всё поменялось здесь, деревянные дома сменились на каменные, улицы вымощены плиткой и полны нарядных джентльменов. Желтоватый гравий скрипит под ботинками и блестит на солнце, покрытый мелкими камушками. Вдоль старых домов шла высокая грациозная женщина, с длинными русыми волосами в дорогом траурном платье, держа за руку девочку с чёрной вуалью. А на броши её был изображён фамильный герб Магне, что подтверждало её статус госпожи. Аластор, проходя мимо, поклонился даме, а она, как будто невзначай, но ласково и сочувственно посмотрела на него. Она шуршала своими дорогими юбками и перебирала воздух своими пальцами, пальцы её были унизаны кольцами. Она обошла мужчин с присущей ей грацией и строго что-то сказала маленькой девочке. Живая девочка, с щеками, красными, как ваза с сахарными яблоками, помахала ручкой джентльменам. И глаза у неё голубые тусклые, испуганы и горько обижены. Аластор теряет её в толпе, и только одна мысль прочно занимает его голову: “Она так похожа на Люцифера”. В сердце Аластора разгорается что-то приятное и мучительное. Искренняя любовь, любовь того, кто много думал и много пережил — древняя и тленная. И Аластор идёт к особняку. У ворот сидит толстый, сгорбленный и ленивый сторож, и Аластору становится грустно, потому что воспоминания былых лет снова забирают в свою пучину. Когда-то много лет назад, именно этот человек помогал Люциферу сбегать из его золотой клетки. Этот дом когда-то принадлежал высшим слоям общества. Сейчас он гораздо более голый и обветшалый, но в то же время красивый и ценный. — Здравствуйте, не подскажете, где я могу найти господина Люцифера Магне? — спрашивает уверенным тоном Аластор. Морщинистое, болезненное лицо стража вытягивается. Добрые глаза работяги от чего-то слезятся. Глаза, познавшие горе. Может узнал? Уродливые старые руки достают из сумки карту окрестности, и показывает пальцем на место между равниной и лесом. — Вот тут он… Ждёт Вас мой господин, — говорит мужчина, со старческой сутулостью и неровной походкой человека, раздавленного работой. Аластор чуть не забыл отблагодарить старика, побежал готовиться, чтобы вечером заявиться в гости. “Может Люцифер построил охотничий домик возле рощи, или отдыхает там у знакомых…” — разные мысли путались в голове. Аластор купил лучший костюм у портного, и букет хризантем. Часть его ждала и боялась предстоящей встречи. Как выглядит сейчас Люцифер? Что скажет? Ещё раз посмотрев на карту, Аластор вспомнил о их старой яблоне неподалёку. Сердце заныло, и он ускорил шаг. Тёмная, облачная, сонная ночь сползала на землю и доходила до самых потаённых уголков, всё вокруг замолкало, успокаивалось и закрывало глаза в непонятном сне, когда даже самые чуткие, лающие по ночам собаки начинали, поджав хвосты и прижавшись, дремать в тишине под навесом на соломе. В такое безмолвное, сонное время Аластор медленно шёл по столь знакомой узкой тропинке за избами к безголосой, немой роще, которая издали обозначалась смутным, черным пятном. С ужасом он увидел то, что вмиг убило сердце — новый, высокий крест, белеющий над свежей могилой, Аластор протянул перед сухие руки, наклонился всем телом вперед и, словно зачарованный, так двигалась до самого креста. Тихо. Тишина ночи. Словно сломанная старая ветвь, Аластор упал на холодную, неуплотненную землю с глухим хрипом. Серые, мутные, дымчатые облака разбегались в стороны, собираясь по краям в огромные, черные тучи с белесыми просветами, а посредине выходила бледная, глухонемая луна и осыпала чем-то жестяным, неясным пустую равнину, и яблони с поникшими ветвями, и дубовый крест, и Аластора, неподвижного. Очнувшись от боли и дрожи, Аластор поднял руки над головой, пристально всматривалась в темноту, на маленькие буквы, прибитые к кресту, и все шептал сухими, запекшимися губами. Жгучие слезы текли по впалым бледным щекам, остывали с красным отблеском, капали на свежую могилу и сквозь землю проходили до самого гроба, смачивая его — со временем покроется солью. — Просыпайся! Вставай! Люцифер… Мертвая тишина царила вблизи и в роще. И Аластор обнял руками крест на могильном холме и снова долго лежал там, как будто без дыхания. Он достал из кармана маленький складной ножик, а из-за пазухи — исписанный листок бумаги, прижал его к груди, взял горсть земли и высыпал её себе на руки. Холодно. Вдали темнели дома. Вот проснулись ранние птицы, запели свои счастливые песни. А поле, роща и крест спят. Шатаясь, на ватных ногах, Аластор пошёл через лес, не разбирая дороги, ветви царапали его лицо, а вдалеке послышались грубые крестьянские голоса и лай собак. — Кажется, там на опушке олень! — Так стреляй быстрее! Уйдёт! — На рынке продадим, семью прокормим… Один единственный выстрел прозвенел в воздухе. И всё затихло. В холодный утренний час, на одинокой опушке, лежал мужчина в элегантном костюме с закрытыми глазами и улыбкой, но мёртвый. Яркое солнце осветило труп. И рухнуло небо.