KARMA. Проклятье Ангела.

      — Ëнбок-и? — Хëнджин был в таком шоке, что аж голос просел. Любимое имя он буквально прохрипел, всё ещё не веря, что тот пришёл. Сам. Как когда-то давно…       — Пустишь внутрь, или мы так и будем на пороге стоять? — Феликс окинул Хвана цепким взглядом, на мгновение задержавшись на перебинтованной аж по локоть руке. Во взгляде мелькнуло что-то, похожее на сожаление, но Джинни очень бы хотелось верить в то, что это было переживание, а не жалость.       Хотя, в свете их нынешних отношений, Хван уже ни на что не надеялся.       Нет, надеялся, конечно. Где-то очень глубоко в душе, но рациональная сторона всё же постоянно давала о себе знать отрезвляющим пинком.       Вот и сейчас он молча посторонился, пропуская в квартиру нежданного гостя, забыв как дышать, когда, проходя по узкому коридору, Ëнбок задел его полой своей безразмерной тëплой куртки. Лёгкий аромат чего-то свежего с нотками цитрусовых, так не похожий на тот, которым Феликс всегда раньше пользовался, заполнил помещение, оседая на языке противной липкой горечью.       Феликс сейчас был весь какой-то отстранëнный и вообще вёл себя, словно чужой. Хотя Хëнджин для него теперь и был чужим человеком — было даже странно, что тот пришёл…       — Раздевайся, проходи в гостиную, — Джинни засуетился, доставая тапочки, хотя Ликс столько раз был в этой квартире, что лучше самого хозяина знал, что и где лежит. Но ему срочно необходимо было отвлечься от собственных невесëлых мыслей, хоть чем-то заняв руки.       Пока Ëнбок переобувался, Хëнджин малодушно сбежал на кухню. Заполошно стучащее сердце никак не хотело успокаиваться, кислорода в лёгких категорически не хватало, отчего перед глазами плясали тëмные точки, а руки тряслись так, словно он неделю в запое был. В общем, чувствовал себя сейчас Джинни так же, как и выглядел — на двоечку с минусом.       Хван от предстоящего разговора ничего хорошего не ждал, хотя всё равно надеялся на чудо. Пессимистичная сторона натуры упорно боролась с внутренним оптимистом, но, к сожалению, перевес всё же был не в сторону второго.       Прямо под кухонным краном Хëнджин ополоснул горящее лицо ледяной водой. Помогло слабо, но, по крайней мере, перестали так явно дëргаться руки. И спустя минут пятнадцать в гостиную он зашёл уже вполне в адекватном состоянии. Внешне. Внутри же всё просто обмирало от ужаса.       Разливать чай левой рукой Джинни даже пытаться не стал — он и в нормальном состоянии умудрялся всегда косячить на ровном месте, не хватало ещё Ëнбока кипятком облить. Поэтому просто молча поставил на стол чайник и сел напротив замершего в кресле Ëнбока.       Боже, а ведь стэй были правы, когда много лет назад сравнили его с Ангелом. Даже сейчас, без макияжа, лишь с прозрачным блеском на губах и с уставшими глазами, Ли Феликс был воплощением всего самого прекрасного, что мог вообразить себе Хëнджин. На идеальное лицо парня иногда набегала лёгкая тень непонятной Хвану печали, но это, по абсолютно предвзятому мнению самого Джинни, лишь добавляло ему неземного очарования.       Он прекрасно отдавал себе отчёт, что за влюбленными очками не видит и не хочет замечать никаких чужих недостатков. Он, в принципе, и раньше их никогда не замечал, но сейчас образ любимого парня взлетел куда-то далеко за пределы божественного. Дай Хвану волю — и он воздвиг бы этому ангелу храм, усадил Ëнбока на пьедестал и проводил бы дни и ночи, поклоняясь ему. Но между тем, краем сознания, Хëнджин понимал, что его Ликси далеко не идеален, и что в нём очень много не самых приятных черт.       — О чём ты хотел поговорить? — хриплый голос Феликса разрушил вязкую тишину, заставив Хëнджина резко вздрогнуть.       Но он сам набивался на этот разговор, так что поговорить им придётся по-любому.       Судорожно вцепившись здоровой рукой в перебинтованную, Джинни гулко сглотнул и севшим от волнения голосом пробормотал:       — Я хочу извиниться, Ëнбок-и. За всё, что наговорил тебе в тот вечер. И за всё, что сделал. Я не хотел… — от нервов он так сильно сдавил повязку на руке, что по телу ударом тока прошла острая вспышка боли. Хотя это было даже к лучшему — боль хоть немного помогла сосредоточиться.       — Нет, не так. В тот момент я многое не понимал, Ликс-и, поэтому и вёл себя, как последний придурок.       Феликс в ответ издал какой-то странный звук — то ли саркастический хмык, то ли едкий смешок… Помолчал немного и вдруг растянул губы в ехидной улыбке и спросил:       — Значит, сейчас ты что-то там себе понял… И что же, если не секрет?       — Я понял, что был неправ. Неправ по отношению ко всем вам. И больше всего неправ по отношению к тебе, Ëнбок-и… Ты не представляешь, как мне жаль…       — Жаль чего? Того, что тогда оттолкнул меня? Или что ответил мне на тот глупый поцелуй? Или того, что ты своим поведением столько лет давал мне надежду, что мои чувства могут быть взаимны? — с любимых губ сейчас срывались слова, полные концентрированного яда.       Хëнджин лишь горько вздохнул: ну вот как объяснить обиженому ангелу, что его чувства всегда были взаимны? Просто он сам идиот, и понял это, лишь потеряв единственного важного в этом мире человека. Как объяснить, что сейчас Хëнджин готов на всё, чтобы вымолить у любимого парня прощение?       Но Феликс расценил затянувшееся молчание по-своему. Громко бряцнув чашкой о стол, он резко весь подобрался, словно готовился отразить удар. Котячьи лапки, которыми Джинни всегда так умилялся, сжались в кулаки до побелевших костяшек. У Хëнджина нехорошо заныло в груди, словно предчувствуя что-то…       — Так я и думал. Ты даже не понимаешь, за что извиняешься. А нужны ли мне твои извинения, Хван Хëнджин? Об этом ты даже не задумался. Ты словно эгоистичный маленький ребенок — всегда ждёшь, что, глядя на твою смазливую мордашку, люди растают и снова сделают так, как тебе надо. Хоть раз ответь честно: на кой хрен ты так упорно преследовал меня все эти дни? Скучно стало? Не хватает под боком влюблённого дурачка, который всегда тебе в рот заглядывал и с восторгом бежал к тебе по первому твоему зову?       Ликс бил словами больно. Наотмашь. Метко попадая по всем больным точкам. Но даже тут Джинни ничего не мог возразить — всё сказанное было правдой. Ведь это Ëнбок всегда с неподдельным интересом слушал любые бредни Хëнджина. Это он мог посередине ночи сорваться и приехать просто потому, что Хван по телефону пожаловался, что ему скучно. Он, а не Джинни…       — Ëнбок-и, я… — язык не слушался. То жалобное мяуканье, которое издавала его глотка, больно шарахнуло по ушам и заставило морщиться от собственного голоса. — Я понимаю, что ты расстроен и обижен, но…       — Расстроен? Да нихера! Я всегда подозревал, что именно так всё и будет, правда упорно не желал верить. Всё надеялся, придурок… — Феликс криво усмехнулся. — А по поводу обиды… — голос его, упав на пару октав, стал таким препротивнейше хриплым и низким, что Хëнджин снова поморщился. — Я не обижен, Хван. Больше нет. Я в бешенстве, — широкая счастливая улыбка, появившаяся на кукольном лице, настолько не вязалась с полным злостью голосом, что Джинни на пару секунд словил нехилый когнитивный диссонанс.       Кажется, сегодня Хëнджин услышит о себе много интересного…       — А чего ты ждал, Хван? Что я растекусь розовой лужей под твоими ногами и снова позволю втоптать себя в грязь? Так спешу огорчить тебя, ДРУГ, твоим мечтам не суждено сбыться. Я вообще не хочу иметь больше с тобой ничего общего и, если бы не этот сучий контракт, я бы уже давно свалил отсюда куда подальше.       Как же больно…       И пусть умом Джинни понимал, что Ëнбок имеет полное право всё это говорить, но сердцем… Сердце, этот глупый слабый орган, колошматилось о грудину с таким грохотом, что Хвана начало всем телом потряхивать. Он бессознательным жестом уткнулся лицом в колени, словно стараясь спрятаться от выливаемого на него яда, а пальцы здоровой руки самостоятельно вцепились в уже отросшие волосы и сжались, словно хотели выдрать их с корнями.       Дико хотелось разрыдаться в голос, или упасть к чужим ногам и побитой собакой выскуливать прощение. Хëнджин выбрал второе. Плевать на гордость — если Ëнбок его не простит, то нахрена тогда вообще жить?       Куда подевалась вся его врождённая грация и годами оттачиваемая пластичность? Джинни, словно деревянная кукла, у которой заклинило шарниры, медленно встав с кресла, обогнул разделяющий их низкий столик и, подойдя вплотную к тому, кто всегда был дороже всех, рухнул перед ним на колени и устало прикрыл веки.       Глаза Феликса широко распахнулись от неожиданности и в них на мгновение проскользнуло что-то, чему у Хëнджина не нашлось названия.       — Прости меня, Ëнбок-и… Я идиот. Даже больше… Но я люблю тебя. Люблю не как друга. Всегда любил, только, к сожалению, понял это слишком поздно… — Джинни обречëнно склонил голову, загораживаясь от мира длинной чёлкой.       Слух обострился до предела, улавливая даже малейшие изменения в дыхании любимого парня, но сам он, смиренно сложив обе руки на коленях и сгорбившись, полностью отдавал себя во власть обиженного Ангела. Пусть делает с ним что хочет…       Тихий, еле уловимый выдох опалил жаром ухо, во взлохмаченные волосы вцепилась чужая рука, и голову насильно подняли, заставляя Хëнджина сморгнуть выступившие от боли слёзы и посмотреть в лицо своего наваждения. Даже сейчас, когда на лице Ëнбока смешались злость и что-то совершенно тому несвойственное, в глазах Джинни он был прекрасен.       Феликс словно давал Хвану возможность взглянуть на свою тёмную сторону, на ту, которую он за много лет ещё ни разу никому не показывал… Но даже она Хëнджину нравилась.       — Любишь, говоришь? А как же твои грëбаные принципы? Ведь мужики, любящие мужиков, по твоим же словам, не достойны так называться… — Феликс злобно шипел ему прямо в лицо, едва не задевая губами его губы. А Хëнджин, как распоследний мазохист, плавился от этих звуков и от их позабытой близости, которую он в прошлой жизни никогда не ценил.       Он просто молча смиренно ждал, когда Феликс выплеснет всю съедавшую его изнутри обиду. Ждал и надеялся, что после этого они всё же смогут спокойно поговорить.       — Куда же делось твоё святое убеждение, что все мы неправильные и нам нет места в нормальном обществе? И с чего вдруг ты решил, что вообще знаешь, что такое любить? Ты, сволочной эгоист, который всегда делал лишь то, что считал правильным лишь для себя? Переметнулся на голубую сторону? Решил, что в группе пидорасов натуралом быть тяжело, и решил стать таким же?       — Ликс-и, я действительно люблю тебя… — подступающие к горлу слёзы сдавливали грудь с дурью бетонного блока, любимые черты расплывались перед глазами от жёсткой хватки в волосах. Напряжение в воздухе уже давно пересекло критическую отметку. Кажется, ещё немного и Хëнджин позорно свалится в обморок…       Но хриплый смех не хуже пощëчины привёл Джинни в чувство, бумерангом вернув ему его же слова.       — Любишь?! Не смеши меня! Пидорасы не умеют любить. Всё, что им нужно — это лишь член в заднице! Что, Хёнджин-а, готов подставиться мне? Учти, я за всю свою жизнь никогда снизу не был. И не буду.       Джинни уже натурально трясло. То ли от того, каким властным сейчас был его нежный мальчик, то ли от того, что Феликс ему предложил… И Хван совершенно не понимал, злит его такое предложение или же наоборот заставляет тело скручиваться в каком-то больном предвкушении…       — Так что ты скажешь? — у Хёнджина сейчас в голове сверкала маяком мысль, что Феликс над ним просто издевается. — Готов стать для меня нижним? Или твоя любовь, как всегда, повëрнута только лишь в твою сторону?       Джинни нервно облизнул давно пересохшие губы. Он всё это время так сильно сжимал челюсти в попытке не закричать от безысходности, что во рту ощущались крупинки сколовшейся эмали. Но всё же несмотря на всё он нашёл в себе силы упрямо прохрипеть:       — Я люблю тебя, Ëнбок-и… И готов на всё ради тебя…       Хватка в волосах вдруг резко ослабла, а котячья ладошка, осторожно очертив линию острых скул, резко оттолкнула Хëнджина и безжизненно повисла вдоль тела. Пока Хван пытался проморгаться от неожиданности и прийти в себя, Феликс вдруг словно сдулся и, растеряв бурлящюю в нём до этого злость, устало прикрыл глаза и прошептал:       — Очередная ложь…       — Ликс…       — Молчи. Просто молчи… Ты столько лет издевался надо мной и моими чувствами… Не замечая, не понимая… Заставлял меня то взмывать от счастья под облака, то с размаху сталкивал своими словами обратно… Хватит. Я устал, Хёнджин. Слишком устал давать тебе то, что ты хотел, ничего при этом не получая взамен.       От обречённости, которая сквозила в голосе парня, Джин весь съëжился, понимая, что сейчас услышит то, о чём даже думать боялся.       — Я забуду тебя, Хван Хëнджин. Пусть не сразу, но я тебя забуду. Я больше никогда не поверю тебе, что бы ты мне ни говорил. Дотерплю до конца этого срока, а там… Гори оно всё пламенем. Я больше не хочу любить тебя, слышишь! — последние слова Феликс уже кричал.       Боже, как же сейчас Джинни хотелось обнять этого потерянного цыплёнка, укутать в себя, забрать себе всю его боль, несмотря на то, что своя хлестала через край. Смотреть в пустые безжизненные глаза Ангела было просто невыносимо, и Хёнджин под этим взглядом сам сейчас умирал внутри себя.       Что же он натворил…       Феликс медленно поднялся из кресла и, не глядя на сидевшего на полу Хвана, странно пошатываясь, поплëлся к двери.       Джинни хотелось в голос орать, чтобы он не уходил. Чтобы не бросал. Чтобы позволил им хотя бы попытаться быть вместе… Но всё, что он мог, это прошептать на грани слышимости:       — Мы не выбираем кого нам любить, Ëнбок-и…       Феликс резко остановился, словно уткнулся в невидимую преграду, и, не поворачивая головы, так же глухо прошептал:       — К моему большому сожалению…       А после наступила тишина.       Ëнбок ушёл, тихо прикрыв за собой дверь, оставляя Хëнджина медленно сгорать от понимания того, что реальная сказка ХëнЛиксов закончилась, так и не успев начаться. Промелькнула глупая мысль, что Джинни тоже надо выйти вслед за его ангелом, и желательно сделать это через окно, но… Хёнджин всегда был трусом и никогда бы по-настоящему не решился на суицид. Поэтому всё, что ему теперь оставалось — молча сидеть, бессмысленно смотря в одну точку.       Перед глазами замедленной съëмкой мелькали картинки, где ещё совсем недавно они вдвоём были счастливы. Пусть лишь как друзья, но даже эта роскошь была теперь Хëнджину не доступна.       Его Ангел столько времени страдал…       И больше Джинни не будет тому причиной.       Что ж, если Ëнбок-а решил, что без Хëнджина ему будет лучше… Значит, Хван сделает всё, чтобы его солнечный мальчик был счастлив. Плевать на себя.       Но, сука, как же болит внутри…       Слёзы текли по щекам ручьями, но Джинни и не думал их стирать. Сейчас он оплакивал свою глупую обречëнную любовь, которая теперь точно уже никогда не будет взаимной.       Джин плашмя рухнул на ковёр, свернувшись в комочек и обняв ноги руками. Хотелось выть и рыдать, словно раненый зверь, и Хёнджин наконец-то дал себе на это разрешение.       С каждой вытекающей из глаз слезой в Джинни крепла уверенность в правильности собственного решения. Плевать, что ни мемберы группы, ни стафф, а уж тем более стэй его не поймут и, наверняка, осудят. Сейчас «идеей фикс» для Хвана стало обеспечить столько лет страдающего Ангела счастьем. Ведь это именно он, Хëнджин, столько времени делал Ëнбока несчастным, значит ему и исправлять.       Сколько времени он вот так пролежал на полу — никто не знает. Сил шевелиться не было. Желание жить тоже пропало. Малодушно хотелось просто уснуть и никогда больше не просыпаться, или чтобы пришел добрый волшебник и стёр ему память. Всю. До того самого момента, когда Джинни молча смотрел, как одноклассники морально и физически уничтожают лучшего друга.       Где-то в соседней комнате, надрываясь, орал телефон, замолкая буквально на пару секунд, чтобы начать трезвонить с новой силой. На это тоже было как-то совершенно плевать.             Хёнджин, всё так же лёжа на полу, прокручивал в голове варианты своего будущего, но в каждом из них не было ЕГО… Единственного на всей планете человека, который был по-настоящему важен и которого он сам же так бездарно упустил…       Слёзы всё так же текли по щекам, впитываясь в уже ставший мокрым ковёр… И Хёнджин даже не понял, когда отключился…