KARMA. Проклятье Ангела.

      Вот в такой позе его и нашли под утро припозднившиеся со свидания СынБины.       — Блять, чаги-я, вызывай скорую!       А Ким, присев рядом с нешевелившимся другом на корточки, внимательно изучал его лицо. От пристального взгляда дотошного парня не укрылись ни опухшее от слёз лицо, ни засохшие на щеках солёные дорожки. Тяжело вздохнув, он схватил мечущегося вокруг Чанбина за руку и тихо, но настойчиво ответил:       — Тише, Бинн-и. Он просто спит. Отнеси его в комнату.       — Да с чего ты это взял? Вдруг ему стало плохо? Он же только что из больницы…       — Тш-ш-ш… — тонкий длинный палец словно приклеился к губам Со, заставляя его невольно замолчать. — Ты разве сам не видишь?       Получив в ответ недоумëнный взгляд и отрицательный кивок головой, Мин грустно вздохнул: его гениальный в музыкальном аспекте парень частенько не замечал самых элементарных вещей.       — Он плакал. И судя по всему долго.       — Ему так больно? Тогда почему он таблетки не выпил? — Чанбин кивнул головой в сторону нетронутого блистера с обезболивающим.       — Скорее всего потому, что его боль обезболом не лечится… Бин, здесь Ликс был.       — С чего ты взял?       — Ты разве не чуешь его новый парфюм? — Сынмин резко втянул воздух носом и презрительно скривился, — И где он только такую вонючку откопал…       — Согласен. Когда от него цветами пахло, мне нравилось гораздо больше, — поверив своему благоверному на слово, Со начал потихоньку успокаиваться. Хотя до сих пор не понимал, что могло случиться, чтобы Хван Хëнджин нарыдался до такого невменяемого состояния. — На кой черт он его вообще сменил?       — Потому что этот запах не только тебе нравился, но и Хëнджину. А сейчас, сдаётся мне, наше солнышко с плеча решило все концы обрубить… — Сынмин снова скривил презрительную гримасу. — Ладно, не сиди просто так. Тащи его на кровать. Я всё равно этого лося не подниму…       Когда так и не проснувшийся Хван был со всеми предосторожностями водружëн на собственную кровать и укутан в одеяло, парни ушли в гостиную. У Чанбина к своему всезнающему и всёзамечающему парню накопилась огромная куча вопросов.       — Чаги, я же вижу, что ты что-то знаешь! Не трави душу, расскажи, — Бин пристроились на диване рядом с Кимом, ласково обнял того за плечи и зарылся носом в любимую макушку.       — Боже, Бинн-и, ну как можно быть таким невнимательным, а? — Сынмин на манер кото-хëна закатил глаза к потолку, снова вздохнул и, чмокнув того в подбородок, всё же решился поделиться своими наблюдениями.       — Кажется, наш Хорëк влюбился, — заметив, как от этих слов изумлëнно вскинулся Со, Мин по-доброму усмехнулся. — Помнишь, как после ссоры ХëнЛиксов в офисе Минхо-хëн сказал, что Хвана карма настигнет? Ну вот она его и настигла.       — Так разве не должна была тогда наша принцесса по закону жанра влюбиться в Феликса? — судя по тому, как у Чанбина вдруг вытянулось от удивления лицо и приоткрылся рот, до него наконец-то дошло. — Да не может быть! Он же ярый гомофоб…       —… был, — с усмешкой закончил за него Ким. — Видимо, что-то такое на нашего Джинни сильно подействовало, что он наконец-то осознал, что влюблён. И не смотри на меня так удивлённо: всем давно известно, что все лютые гомофобы являются латентными геями.       Чанбин задумался. Крепко так. Видимо, тоже вспоминал все странные и непонятные моменты между этими двумя идиотами. А таких было не просто много, их было столько, что аж жутко становилось от тупости безмозглого хорька. Ну или упëртости. По мнению самого Сынмина, у Хвана и того и другого было в большом переизбытке.       — Значит... — Бин задумчиво мял плечо своего парня: то ли сам нервничал, то ли успокоиться так пытался…       — Значит, что весь этот месяц Джин неотрывно следил за Ликсом не потому, что виноватым себя чувствовал и извиниться хотел, а потому что трусил признаться и боялся его реакции.       — А наш Ëнбок от него бегал… — Бин задумчиво почесал затылок. — Одного не пойму, что тогда тут могло произойти, что мы Хëнджина в таком состоянии нашли…       — Тут как раз всё предельно ясно: послало ясно солнышко принца куда подальше. Непонятно только, что теперь эти два идиота делать будут, оба же друг без друга жить не могут… — Сынмин задумчиво перебирал пальцы на руке Бина.       — Ликс упрямый, как стадо баранов. Он от своего не отступится, если уж что решил, — Со вдруг резко скривился и от души саданул кулаком по стоящему рядом столику, да так, что на нём посуда задребезжала. — Ну вот почему у нас всех всё так сложно, а? Чан с Чонином столько лет друг другу душу мотали, ХëнЛиксы эти чёртовы сами не знают чего хотят, мы с тобой едва не разбежались… Сука, ну почему нельзя, чтобы у нас всё было так же гладко, как у МинСонов?       — Чаги, не говори того, о чём не знаешь, — Сынмин уже откровенно подзаебался вздыхать за сегодняшний вечер, но лучше уж так, чем матом.       — Чего я не знаю? Что Ли с Ханом с самого дебюта вместе? Что они каким-то волшебным образом уговорили всю компанию понять и принять их отношения? Что у них, в отличие от всех нас, хватило ума не мотать друг другу нервы, а просто сразу быть вместе?       — Бинн-и, угомонись. Не завидуй красивой обложке. Оно того не стоит.       — Ты опять знаешь что-то, чего не знаю я! — кажется сейчас Чанбин был готов реально обидеться. — Ну давай, просвети меня, какую драму МинСонов я пропустил!       Ким, глядя на психуюшего Чанбина, не мог не улыбнуться. Сынмин прекрасно знал, что его парень так до сих пор и не простил себя за собственное скотское поведение. Ким даже догадывался, что, а точнее кто именно был тому причиной. Но в отличие от того же Феликса, Мин был намного отходчивее. И прагматичнее. Он всерьёз считал, что всё, что было в прошлом, там же и должно оставаться. Тем более Чанбин уже давным давно и думать забыл о своих прошедших чувствах к их лидеру. Зато про чувства к самому Киму он не забывает никогда и демонстрирует и доказывает их с периодичностью в сотню раз за день.       Хотя, наверное, стоит его посвятить в не совсем здоровые отношения кото-хëна и его белки.       — Скажи, родной, как ведут себя домашние животные, когда их бросает хозяин?       Этот простой вопрос поставил Чанбина в тупик. Не, ну правда: при чём тут какая-то домашняя живность? Но, поймав на себе ждущий взгляд Кима, Со решил, что проще ответить, чем выслушивать потом очередную нудную лекцию.       — Они в себя уходят. Не едят, не пьют, стоят на одном месте и ждут, когда за ними вернутся.       Сынмин одобрительно кивнул головой и вдруг спросил:       — А что будет, если Минхо-хëн бросит Джисона?       Чанбин на пару секунд прифигел от такого поворота, но ответил чëтко и не задумываясь:       — Поплачет, пострадает и пойдёт жить дальше.       Сынмин снова одобрительно хмыкнул: пока их мнения в этой странной игре полностью сходились. Но уже следующий вопрос поставил Бина в тупик:       — Чаги, а что будет, если Джисон вдруг решит бросить Минхо?       Вот тут Со завис надолго. От усиленной работы мысли у него даже морщинка на лбу появилась. Но ни через минуту, ни через пять Бин так и не нашёл ответа и теперь смотрел на своего парня глазами, в которых чётко читался большой знак вопроса.       — А вот тут, родной, и начинается самое страшное. Потому что у Хана, если его бросят, несмотря на всю его нежную натуру, хватит сил жить и двигаться дальше. А вот если в этой ситуации окажется хён, то… — Ким от переизбытка эмоций даже закусил нижнюю губу и усиленно пытался подобрать правильные слова, чтобы точно обрисовать Чанбину глубину пиздеца под названием МинСоны.       — Хён просто будет ждать. Как та самая собака, которую хозяин оставил в парке. Потому что, если Джисон сможет без Минхо, то Минхо без Джисона нет.       Похоже, Со Чанбин никогда не рассматривал отношения своих друзей с этой точки. Для него они всегда казались идеалом: понимание без слов, полное согласие друг с другом по любому вопросу, одни на двоих привычки и увлечения… Бин никогда даже подумать не мог, что их нелюдимый и не всегда адекватный хён, который всем без исключения напоминал независимого и крайне наглого котяру, настолько зависит от шебутного, но такого же ушибнутого на голову Хана…       — Минн-и, с чего вдруг такие выводы? — Чанбин удивлённо приподнял бровь, но то, что он услышал в ответ, его просто добило:       — Хëн как-то сам мне об этом сказал, когда мы ещё по двум общагам жили. Мы в тот вечер вчетвером не совсем трезвые были, вот он и разоткровенничался…       — Это же пиздец, Минн-и. Нет, ну правда… И что у нас за жизнь такая? Всё, что делаем, делаем либо через жопу, либо через боль… Когда жить-то нормально будем?       Сынмин как-то странно сжался и вдруг всем телом скользнул Чанбину на широкую грудь, утыкаясь в неё носом, словно ища в нём защиты от всего мира. Бина в который раз накрыла неконтролируемая волна нежности и он привычным за долгие годы жестом закутал парня в свои объятия.       — Эй, ну ты чего? — Бин попытался заглянуть Киму в глаза, но тот лишь сильнее вжался, обвивая для надежности ещё руками и ногами. — Сынмо, что не так?       — Я боюсь, Бин. Боюсь, что когда настанет это самое «жить нормально», ты поймёшь, что «нормально» — это иметь жену и парочку детишек, а не такого проблемного и ворчливого парня, как я…       Монолог Сынмина прервал звонкий и весьма болючий шлепок по заднице. Ким аж взвился, вырвался из плена чанбиновых рук и обиженно уставился на него.       — Если я ещё когда-нибудь услышу от тебя подобный бред, поверь, я найду способ доказать тебе, что ты не прав. И он тебе явно не понравится, — Чанбин смотрел прямо, открытым взглядом, но в глубине его глаз мелькало что-то такое, что заставило Сынмина невольно поëжиться. А Со ровным монотонным голосом, от которого мурашки по загривку пробежались, продолжал. — Запомни раз и на всю свою оставшуюся жизнь: я выбрал тебя. Тебя, а не какую-то там непонятную бабу. Хотя тысячи стэй были бы рады побороться за это место. Я всё равно выбрал тебя. И если ты меня действительно любишь, не обесценивай мой выбор.       — Бин…       — Пойдём спать, чаги-я. Скоро вставать, а мы ещё даже не ложились.       — Бин…       — Всё. Закрыли тему.       — Бинн-и… — Сынмин смотрел на своего насупившегося парня с таким обожанием в глазах, что Со даже обижаться перестал. Ну как можно было долго злиться на этого шилопопого щеночка? — Бинни-хëн, я люблю тебя. Люблю больше всего на свете. И я безумно счастлив, что тогда ты выбрал меня, а не Чана.       У Чанбина случился шок. Всё, что ему удалось — это сдавленно прохрипеть:       — Как… давно?       — С самого начала. Ты слишком очевидный в своих симпатиях, любимый. Но я даже горд, что смог не только составить Чан-хëну конкуренцию, но ещё и выиграть при этом самого лучшего мужчину на свете…       Легкий поцелуй в губы через пару минут грозился перерасти в очередной порно-марафон, но Чанбин, как старший и более разумный, титаническим усилием оторвал от себя Кима, скрутил ему за спиной руки и в таком положении отбуксировал на кровать. Закутывая своего непоседливого и очень возбуждëнного парня в одеяло, он глухо рыкнул:       — Спать! Пойду проверю Хëнджина и тоже лягу.       Спустя десять минут, целуя в нос уже засыпающего Сынмина, он тихо прошептал:       — Без тебя нет меня, чаги-я. Мы с тобой две половинки одного сердца.

***

      Для Хёнджина утро следующего дня началось с дикой боли.       Болело всё: голова, от ночных рыданий; рука от того, что во сне он на ней спал; тело, которое затекло во всех мыслимых и немыслимых местах… Но сильнее всего болела душа. Было ощущение, что её облили кислотой, и теперь та медленно разъедала эту эфемерную часть хванова тела.       В квартире было тихо — значит либо его сосед сегодня не пришёл, либо это он уложил Джинни в кровать. Хван склонялся ко второму варианту, потому что ключи от квартиры были только у него. Что ж, значит, в ближайшее время Хëнджину не избежать очередного допроса, а зная въедливую натуру их рэпера, можно было смело сказать, что ни в одну отмазку Чанбин не поверит. Видимо, придётся ему рассказать правду…       Кряхтя и охая, Хван доплëлся до кухни, где первым делом принял сразу две таблетки обезболивающего и, рухнув на стул, стал ждать, когда они подействуют. Торопиться было некуда — компания любезно предоставила ему выходные до момента, когда снимут швы.       И можно было не переживать хотя бы за то, что он случайно встретит Ëнбока. Вариант, что тот придёт ещё раз сам — равнялся абсолютному нулю и с каждой минутой стремительно скатывался в минус.       Как ни странно, но Джинни чётко помнил всё, что он вчера распланировал. Дело осталось за малым, но, к сожалению, без чужой помощи ему с ним не справиться.       Поэтому разговор с Чаном он решил отложить на самый последний момент, чтобы тот, упаси Господь, не сумел его отговорить. А зная их лидера, Хëнджин был на тысячу процентов уверен в том, что он попытается. Так что пока стоило уладить все второстепенные дела, а уже потом звонить Бан Чану.

***

      Пока мемберы группы занимались каждодневными тренировкам и пропадали в студии, записывая новые треки, Хëнджин успел сделать многое. Даже не верилось, что это конец.       Столько лет он упорно трудился, вкладывал душу во всё, что делал, что было даже как-то грустно прощаться. Прощаться с парнями, которые за долгие годы стали второй семьёй, со стэй, которые давали ему моральные силы двигаться дальше, да даже с комнатой в общей квартире — пусть он и бывал в ней реже, чем хотелось бы, но даже она стала для него родной.       Но больнее всего было осознавать, что он прощается и с единственным человеком, которого любил все эти годы. Но Джинни утешал себя тем, что так он сделает своего Ëнбока счастливым — а это было для него главным приоритетом в жизни.       Хëнджин долго крутил в руках свой новенький оранжевый телефон — пришла пора разговора с Чаном, но было откровенно страшно. Хван знал, что подводит ребят, но ничего не мог с этим поделать — если он останется, работать как прежде он всё равно уже не сможет.       Каждый раз видеть перед собой солнечного Ангела и осознавать, что именно ты являешься причиной его страданий, Хëнджин просто не выдержит.       Поэтому он всё же решился.       Но ни на первый, ни на двадцать первый звонок Чан не взял трубку. Мироздание словно смеялось над бедным Джинни, упорно подталкивая его к поездке в студию. Что ж, значит, судьба…       Чан нашёлся тем же вечером в своем кабинете в студии звукозаписи, с головой зарывшийся в исписанные нотами бумажки. Он не оторвал взгляда от экрана монитора даже, когда Хван аккуратно, чтобы не напугать, прикоснулся ладонью к его плечу. Лишь через пару минут, замученный работой лидер стащил с головы наушники и, откинувшись в кресле, устало улыбнулся:       — Привет, Хенджинн-и. Какими судьбами?       — Чан-хëн, нам надо поговорить.       Бан Чан окинул нервно топчущегося на месте парня пристальным взглядом, о чём-то задумался и вдруг, загадочно улыбнувшись, ответил:       — Прости, Джинн-и, сегодня точно не получится. Надо срочно свести партию Ликса, иначе потом всё пойдёт через жопу…       Услышав любимое, но теперь такое далекое для себя имя, Хëнджин немного встрепенулся и с неподдельным интересом уставился на старшего. А тот, громко хлопнув в ладоши, вдруг выдал:       — Феликс новый сольник записывает. Сегодня пробу делали. Мне понравилось, — и, как-то странно прищурившись, Чан вдруг предложил. — Хочешь наброски послушать?       Хотел ли Хëнджин ещё раз услышать любимый голос? Без обработок, автотюна и прочих новомодных прикрас? Конечно хотел! Но… Джинни боялся, что после этого его и так державшаяся на честном слове и силе воли решимость совсем испарится. Поэтому он отрицательно замотал головой.       Но Крис его словно не видел и не слышал. Ловко перегнувшись через заваленный бумагами стол, он ткнул пальцем в одну единственную круглую кнопку на панели пульта студийного кабинета и по комнате потекла мелодия…       Нежная, плавная… Она словно обволакивала разбитое сердце Хенджина целительным бальзамом, заставляла расслабиться напряженое до предела тело и покачивала его на волнах из ласковых нот…       Но тут вдруг из динамиков полился родной низкий голос, в котором хриплый, пробирающий до пят баритон перемешивался с чистыми высокими нотами… Это было так прекрасно, так завораживающе, что Хëнджин даже не сразу понял, о чём поёт его Ангел…       А когда понял…       Если бы можно было, Джинни умер бы прямо там, под чарующие звуки любимого голоса, вещающего о неразделëнной любви. Любви, у которой не было шанса с самого начала. Их любви… Не сложившейся. Опоздавшей.       Хëнджин и сам не заметил, как по щеке потекла слеза…       Три с половиной минуты волшебства, что Феликс творил своим голосом, пролетели словно мгновение, а когда песня закончилась, Джинни наконец-то вспомнил, что необходимо дышать. Глупое сердце безумно билось о клетку рëбер и Хëнджину даже показалось, что его стук было слышно по всему зданию…       — Ну как? Понравилось? — Бан Чан со странно довольным лицом не сводил с младшего глаз, подметил и поплывший взгляд, и закушенную в порыве чувств губу, и даже порозовевшие кончики ушей…       — Очень, — Джинни с натугой сглотнул скопившуюся во рту слюну и, прокашлявшись, словно нехотя бросил. — Это будет хит.       — Вот и я ему то же говорю. Но Ликсу отчего-то не понравилось…       Разговаривать со старшим о предмете своего обожания у Хëнджина не было ни желания ни моральных сил: в ушах всё ещё звучал голос Ангела, поющего о том, как бы сильно он хотел всё исправить…       О да, Феликс в тот последний их разговор чётко дал понять Хвану, как именно он будет всё исправлять… Поэтому…       — Хëн, мне действительно очень надо с тобой поговорить!       — Да понял я, понял! — Чан смотрел на младшего с грустной улыбкой, словно что-то знал… Но ведь он же не знал, правда? — Давай встретимся завтра днём в кафе. Поговорим спокойно, заодно и пообедаем, а то Йена мне уже весь мозг выгрыз, что я плохо питаюсь…       Хëнджин, не задумываясь, согласился. Единственное, чего сейчас хотелось — это убраться отсюда подальше и ещё пару часов прокручивать в голове только что услышанную песню.       — Тогда до завтра, Джинни. Не опаздывай.

***

      С чего начать такой щепетильный разговор? Хëнджин не знал.       Да даже если бы и знал, всё равно было страшно.       Какая реакция будет у Чана на то, что он хочет покинуть группу? Явно же ничего хорошего… Но без помощи старшего Джинни не знал, как уладить последний оставшийся пункт своего плана. Поэтому…       Когда Хëнджин зашёл в знакомое до боли под рёбрами кафе, где сегодня в разгар обеденного перерыва было на удивление пусто, первое, что бросилось в глаза — это огромная ростовая фигура Ëнбока, рекламирующего свой любимый фруктовый чай. Дурное сердце пропустило удар, а в голове резко стало странно пусто.       В углу за столиком сидел единственный посетитель. Чан тихо разговаривал с кем-то по телефону и, судя по нахмуренным бровям и недовольному выражению, разговор был не самым приятным.       Хëнджин глубоко вздохнул, как перед прыжком, и, собрав остатки сил и воли в кулак, подошёл к уже накрытому столу. Оказалось, что старший уже сделал заказ и на него, и на столе стояли два стаканчика крепкого кофе и несколько видов выпечки. Что ж, это даже хорошо — Хвану будет чем занять руки.       — Здравствуй, Джинн-и. Как ты? — Чан отложил телефон, аккуратно пристроив его на краю стола, и вопросительно посмотрел на вцепившегося в стакан кофе младшего. — Вижу, что не очень. Что врачи говорят по поводу руки?       — Обещали сегодня вечером снять швы. Всё зажило нормально, — Хëнджин неопределëнно пожал плечами: вот собственная рука его сейчас волновала меньше всего.       — Так это же отличная новость! Значит, завтра уже сможешь вернуться в строй — ребята по тебе безумно соскучились!       Джинни словно под дых ударили… Как же, оказывается, это больно…       — Об этом я и хотел поговорить, хëн. Я не вернусь к тренировкам.       Бан Чан поперхнулся отпитым кофе. Откашлявшись, он с полнейшим непониманием уставился на своего младшего, который отрешëнным взглядом смотрел куда-то поверх его головы и нервно сжимал в подрагиваюшей руке пластиковый стаканчик.       — В смысле "не вернешься"? Врач запретил? С тобой что-то серьёзное?       — Нет, Крис. Со мной всё в полном порядке, — Хëнджин зажмурился и тихо выдохнул. — Я хочу уйти из группы.       Таким охреневающим Джинни не видел Чана ещё никогда. Даже когда им сообщили, что группу покидает Уджин, старший лишь нахмурился, но не особо удивился. А сейчас на лице Чана было такое выражение, что Хван невольно поëжился — понять, злится тот или просто обалдел от неожиданности, не представлялось возможным.       Между ними повисла такая напряжённая тишина, что Джинни захотелось просто встать и свалить куда подальше… Но, пару минут спустя, Кристофер гулко выдохнул и тихо спросил:       — Почему, Хëнджин? Это из-за Феликса?       Хван молчал. Ну а что он мог сказать в ответ? Что типа, да, из-за собственного идиотизма он просрал единственный шанс быть рядом с любимым Ангелом в качестве парня, и теперь даже гипотетическая возможность видеть его и осознавать, что тот никогда не будет твоим, медленно его убивает?       Но Чан, к глубокому сожалению Хëнджина, лидером был не только на словах. Он, зараза, как бы ни был загружен, но всегда всё про всех знал и находил время поговорить с каждым об их проблемах. Вот и сейчас, глядя на упрямо поджатые полные губы, Джинни понял, что от разговора по душам ему не отвертеться.       Тяжело вздохнув, он начал рассказ.       Хëнджин не скрывал ничего. Да и какой теперь был в этом смысл? Он монотонно рассказывал старшему про свою первую неудавшуюся подростковую симпатию, про то, как из-за его нерешительности пострадал ни в чём неповинный парень, про животный страх, который стал спусковым крючком к запрету на однополые отношения…       Совершенно незаметно рассказ перетëк на Феликса…       И здесь Джинни тоже не стал ничего скрывать и поведал старшему о собственных чувствах. Рассказал и о том, как прошёл его последний разговор с Феликсом и то, почему он всё же решился уйти…       Кофе давно закончился. Обеденный перерыв тоже. Но Чан и не собирался уходить. Он сидел, сверля Хвана нечитаемым взглядом, и о чём-то усиленно думал. А Хëнджин рядом просто молча ждал.       — Хëни, если ты его так сильно любишь, почему не борешься? Почему не заставишь Ликса поменять своё мнение? Почему решил просто слиться? Ты же прекрасно понимаешь, что Феликс тоже любит тебя? Нахрена сразу так радикально сваливать из группы?       Хëнджин лишь устало вздохнул. Пересказ своей не самой приятной истории жизни словно вынул из него последние остатки сил. Ещё и старший своими вопросами, кажется, добить его решил…       — Вот поэтому и хочу уйти, хëн. Потому что слишком сильно его люблю. Потому что не хочу делать его несчастным. Потому что не смогу быть рядом просто в качестве члена группы. Даже не друга, а какого-то постороннего человека…       — Это подло и трусливо, Хëнджин. И по отношению к ребятам и по отношению к Феликсу.       — Я знаю, Чан-хëн. Но для меня это единственный выход. За последний месяц я реально начал сходить с ума. Я не вижу никого, кроме него. Мне плевать на работу. Плевать на стэй. Мне даже на вас всех плевать. Только он… Но Ëнбок-а чётко дал мне понять, что я ему не нужен. Что он хочет забыть… И я сделаю всё, чтобы он был счастлив. Пусть даже и без меня.       Чан смачно приложил себя ладонью по лицу и простонал:       — Два идиота… Так, ладно. Вот ты ушёл, Феликс счастлив. А ты сам? Что после этого будешь делать ты?       — Не знаю, — Джинни нервно дёрнул плечом. — Что-нибудь придумаю.       — Реальный идиот! — Хван на это даже не обиделся. Чан прав — будь это не так, он не упустил бы человека, без которого даже жизнь не имеет смысла.       А Бан Чан, одним глотком допив уже ледяной кофе, гулко шлëпнул стаканчиком по столу.       — Я подумаю над тем, чем тебе можно помочь, Хëнджин-а. Но точно не сейчас. Сейчас единственное, чего я хочу, это чтобы ты свалил с глаз моих, иначе я тебя просто придушу…       Хвану не нужно было повторять дважды. Он и сам мечтал свалить подальше от неадекватного старшего. Чан в гневе был страшен. И непредсказуем.       Аккуратно встав из-за стола, он молча отвесил хëну благодарственный поклон и поспешил вернуться домой, сожалея, что вообще настоял на встрече. А ведь это только цветочки. Джинни даже представлять не брался, как отреагируют на его уход остальные…

***

      Едва за Хваном закрылась дверь кафе, как Чан дал себе волю, экспрессивно выдавая в эфир всё, что он думает о двух долбоëбах, которые, оказывается, оба жить друг без друга не могут. Матерился он смачно и от души, но к счастью недолго.       Вздохнув так, что бариста за стойкой на другом конце кафе нервно вздрогнул, Чан поднял всё так же лежавший на краю стола телефон и, не нажимая вызов, устало буркнул в мгновенно загоревшийся экран:       — Ты всё сам слышал. Выбор за тобой.