Кукушонок

      Что-то громко стукнуло в закрытое окно, и сидевший на кровати Рудольф резко захлопнул книжку и суматошно запихал её под одеяло, как будто это было что-то запрещённое. Испуганный взгляд к задёрнутым шторам метнулся лишь на мгновение, тут же рефлекторно устремляясь к двери. Мгновение, другое — дверь оставалась неподвижной. Заходить никто не собирался. Ни со стуком, ни без.       На самом деле, без стука к нему уже давно не входили. С тех самых пор как граф Гондрекур покинул дворец. Но каждый шорох за пределами комнаты всё ещё казался предвестником выстрела.       Плечи расслаблялись очень медленно. Рудольф достал книгу, всё ещё продолжая кидать взгляды на дверь, боязливо положил её на колени и осторожно открыл. Кончик одной из страниц загнулся, и при виде этого стало стыдно. Ему можно было не прятаться, он не читал ничего запрещённого, наоборот, эту книгу господин Брем сам ему дал. Но он испугался, совершенно без причины, — и теперь к учителю она вернётся повреждённой. Вряд ли его будут ругать… Но сам бы он на месте учителя очень разочаровался. Разочарованием ему быть не нравилось.       Рудольф бережно провёл пальцами по странице, расправляя её. Он несколько раз провёл по месту складки, нажимая значительно сильнее, чем нужно бы, но тщетно — залом всё ещё было очень хорошо видно. Мальчик поджал губы и нахмурился, сдерживая подступившую к горлу обиду. Взгляд невольно скользнул ниже по странице и наткнулся на картинку в нижнем левом углу. С желтоватой бумаги на него смотрела крупная птица.       Cuculus canorus, говорила непонятная надпись под картинкой. Рудольф постарался отвлечься от нахлынувшей грусти и напрячь память, вспоминая последний урок.       Кукушка. Да, это точно была она.       Та, которая не задерживается на одном месте больше трёх-четырёх месяцев, которая постоянно в пути, которая иногда возвращается в уже известное место, только чтобы после снова улететь. Та, которая подбрасывает яйца в чужие гнёзда и никогда не видит, как птенец растёт.       «А кукушатам не грустно, что их бросили?» — спросил Рудольф, когда впервые увидел этот рисунок. Учитель тогда ответил не сразу. Мгновение, в которое он думал под настойчивым детским взглядом, казалось вечностью.       «Вряд ли они понимают, что были… брошены», — наконец произнёс господин Брем, хотя звучало это как-то совсем неуверенно.       Они посмотрели друг на друга ещё немного. Рудольф почему-то ждал продолжения, но его так и не последовало. Мальчик медленно опустил глаза.       «Может быть… — Он рассеянно ковырнул ногтем ранку на пальце левой руки. И добавил чуть тише: — Но мне бы всё равно было грустно на их месте».       Сидевший напротив учитель шумно вздохнул. Раздался скрип отодвинутого стула. Рудольф дёрнулся и резко зажмурился, стоило учителю оказаться по его сторону стола. Он услышал шорох одежды, когда господин Брем поднимал руку, — и испытал робкое облегчение, когда тёплая ладонь легла на голову, легонько приглаживая русые волосы, но не более того.       «Я думаю, они понимают, что мама хотела как лучше. — Когда Рудольф поднял на него глаза, учитель улыбался одними уголками губ. Получалось это отчего-то грустно. — В конце концов, воспитателей для своих птенцов они выбирают тщательно, — и это уже что-то да значит».       Может, для кукушки это что-то и значило, но кукушатам вряд ли от этого было легче. Ведь если воспитатели всё же окажутся плохими, у них не будет рядом матери, которая появится рядом хоть на мгновение, чтобы заступиться и помочь, даже если потом ей вновь суждено улететь. Рудольфу вдруг стало их очень жалко, но говорить он об этом не стал. Будущему императору жалость не к лицу, как не к лицу ещё много других эмоций, и бабушка очень чётко дала это понять.       На улице снова завыло, и в окно что-то забилось ещё более настойчиво, возвращая в реальность. Вздрогнув всем телом, Рудольф втянул голову в плечи и поёрзал на кровати, отодвигаясь ближе к стене. Пальцы сильнее стиснулись на книге, и по страницам побежали новые заломы, но он не обратил внимания, вперив взгляд в окно. На задёрнутых шторах неровно блестели отсветы от единственной горящей в комнате свечи, и от этого, от стука и от завываний становилось жутко.       Но ведь будущий император не должен ничего бояться, правда? Мгновение поколебавшись, Рудольф медленно отложил книгу в сторону и слез с кровати.       Когда босые ноги коснулись холодного пола, проскользнула мысль о том, что надо вернуться назад, задуть свечу, спрятаться под одеялом и не вылезать до самого утра. Рудольф нахмурился и решительно мотнул головой, отказывая самому себе. Нет, так не пойдёт, нужно хотя бы узнать, что это такое. Он постарался выпрямиться и взял стоявший у кровати подсвечник.       Первый шаг дался с трудом, но следующие, осторожные, боязливые, преодолеть получилось очень быстро. Стоило ему оказаться у окна, как внутри снова закопошился липкий страх, но Рудольф огромным усилием заставил себя о нём забыть. Он сделал глубокий вдох, цепляясь свободной рукой за штору, — и на выдохе резко дёрнул её в сторону.       Перед глазами было темно. Точнее, темно было за окном, а свеча, отражавшаяся в стекле, только мешала понять, что происходит там, с другой стороны. Всё ещё придерживая штору, чтобы она не закрылась снова, Рудольф потянулся к стоявшему у окна столу и осторожно поставил подсвечник на край. Теперь, когда свет был относительно далеко, стало видно лучше.       В ночи за окном мела метель, и от одного вида летающих в беспорядке снежинок даже в тепло натопленной комнате по спине побежали мурашки. Вспомнились окоченевшие пальцы, которые, казалось, ещё чуть-чуть, и перестанут сгибаться вообще, холод, от которого не спасала даже тёплая одежда, зычный голос графа за спиной… Рудольф помотал головой, прогоняя воспоминания, и прижмурился, вглядываясь в холодную пустоту.       Как раз в этот момент снова раздался стук, и Рудольф увидел бьющуюся в окно ветку росшего прямо рядом с ним дерева. Не очень толстая и покрытая инеем, она яростно стучалась о стекло — но страшного в ней было мало. Мальчик с облегчением выдохнул. Когда знаешь, с чем имеешь дело, не бояться куда проще.       И всё же приятного в постоянном стуке было мало. Если бы её можно было как-то убрать, было бы куда лучше. В голове почти сразу созрел план.       Рассудив, что выглядит ветка достаточно старой, чтобы можно было её просто сломать, Рудольф отодвинул штору ещё дальше и с ногами залез на широкий подоконник. С негромким щелчком окно подалось и открылось. В комнату тут же хлынул поток морозного воздуха, и Рудольф поёжился. Ничего, он быстро. Сорвать ветку, бросить вниз, закрыть окно и вернуться греться под тёплое одеяло — дело минуты. Подгоняемый решимостью, он высунулся из окна и потянулся к дереву.       Наверное, стоило попросить помочь кого-то из слуг, но так ведь нечестно. Со своими страхами нужно бороться самому, если он хочет стать настоящим мужчиной. Рудольф до сих пор не знал, чем «настоящий» мужчина отличается от обычного, но первый звучал явно серьёзнее и взрослее. Серьёзным и взрослым никто не запрещает навещать маму, они могут читать книжки, сколько хотят, и отказываться от супа в обед, и это было достаточной мотивацией.       Пальцы уже коснулись покрытой инеем ветки, как вдруг сильным порывом ветра её отбросило в сторону. Рудольф не успел сообразить, что произошло, как его увлекло следом, и без того дрожавшая от холода рука, державшаяся за подоконник, соскользнула. Он почувствовал, как теряет равновесие и летит вперёд. Морозный воздух наполнил лёгкие, когда рот открылся в немом крике.       Вдруг вспомнились птенцы, которых более крупные кукушата выталкивают из гнезда. Интересно, каков шанс, что кукушонок из гнезда тоже выпадет?       Он не успел подумать над ответом. Со спины его обхватили сильные руки и одним быстрым движением втянули в комнату. Окно с грохотом захлопнулось прямо перед его глазами, но Рудольф не заметил, чтобы кто-нибудь его толкнул.       Стоявшая у самого окна свеча, на удивление, продолжила гореть.       Мир ощущался совсем далёким и ненастоящим. Ноги совсем отказывались держать. Рудольф оступился и завалился назад, но вместо того, чтобы встретиться с полом, упёрся спиной во что-то — точнее, кого-то, чьи руки всё ещё были обвиты вокруг его талии. Дрожа всем телом и всё ещё не очень хорошо осознавая произошедшее, Рудольф медленно запрокинул голову. Сверху на него смотрели знакомые холодно-голубые глаза, тускло светящиеся словно вовсе не из-за свечи, бывшей сейчас для этого слишком далеко, а сами по себе, где-то глубоко внутри.       — Слишком часто ты оказываешься в моей компании для своего возраста, маленький принц. — Над его головой прозвучал так и не изгладившийся из памяти голос того, кто некогда назвался Другом. — Плохая привычка. Спешка не помогла ещё ни одному правителю.       На фоне того спокойствия, с которым это было произнесено, собственное обрывистое дыхание вдруг показалось слишком громким, и Рудольф заставил себя сомкнуть губы. Не помогло — через нос дышать получалось только громче, а зубы так и порывались начать стучать.       — Не маленький, — зачем-то поправил Рудольф спустя пару мгновений, не отрывая широко распахнутых глаз от нежданного, но очень вовремя явившегося гостя. Получилось не очень убедительно: не успевший пройти испуг в голосе отражался очень явно. В груди всё ещё было холодно. — Мне уже одиннадцать.       Друг не изменился в лице ни на мгновение, но Рудольф услышал тихий смешок. Грудь, к которой он прижимался затылком, едва-едва вздрогнула.       — Действительно. — Согласие прозвучало скорее как снисхождение. — Должен признать, с нашей последней встречи ты немного вытянулся.       Друг помог ему встать на ноги и только потом отпустил. Рудольф качнулся, стоило чужим рукам исчезнуть, но всё же устоял. Мальчик повернулся и робко взглянул на гостя. Тот стоял чуть дальше, чем он думал и внимательно наблюдал за ним, заложив руки за спину. Рудольфу могло показаться, но широко распахнутые глаза до сих пор ни разу так и не моргнули.       — И? — Только когда Друг ровно произнёс один единственный звук, Рудольф понял, что смотрит на него, не произнося ни слова, слишком долго, настолько, что даже сбившееся дыхание успокоилось, а тело перестало трясти от холода. Впрочем, ясности вопрос (который и как вопрос звучал лишь с натяжкой) не внёс никакой.       — И? — переспросил Рудольф, неосознанно подаваясь чуть вперёд, но не делая ни шага. Друг, отражая его действия, чуть наклонился. Теперь холодно-голубые немигающие глаза были на одном уровне с его.       — Что заставило тебя снова меня позвать?       Кто-то счёл бы этот взгляд страшным, но Рудольфу он казался чарующим. Ведь что может зачаровывать больше, чем чужой интерес?       — Я не звал. — Он почему-то не решился поднимать голос выше шёпота. В груди медленно поднималась новая волна взволнованности. Уже не от жуткого стука, не от близкого падения, не от нежданного спасения... Но оттого, что встреча, которую он не забыл, но которую до сих пор считал сном, снова повторялась. — Я просто хотел убрать ветку. Она стучала в окно.       — Вот как. — Брови Друга чуть подскочили вверх не в удивлении, но в чём-то похожем. Он чуть повернул голову в сторону, не отрывая взгляда от Рудольфа, и плавно выпрямился. Расстояние между ними как будто стало даже больше, чем до этого, пусть ни один из них не сделал ни шага назад. — Полагаю, это значит, что я ошибся. Тогда мне пора.       — Нет, стой!       Сердце вдруг пропустило удар, и Рудольф, сам того не осознавая, сорвался с места. Он не ждал, что кто-то придёт, ещё пару мгновений назад даже не хотел, чтобы хоть кто-то приходил, — но стоило появиться хотя бы намёку на то, что Друг вот-вот растворится в темноте так же, как из неё вышел и в прошлый, и в этот раз, как ему отчаянно захотелось его задержать.       Кукушки своих птенцов, может, и бросали, но о том, чтобы кукушат покидали воспитатели, читать ему ещё не приходилось, а оттого и верить в эту возможность он отказывался.       Рудольф подбежал так быстро, что не успевший ещё развернуться Друг на мгновение даже качнулся, стоило в него врезаться ребёнку. Ещё не до конца согревшиеся пальцы вцепились в одежду так, что становилось немного больно.       — Не уходи, — прошептал Рудольф, утыкаясь носом в чужую грудь. Его руки были ещё недостаточно длинными, чтобы обхватить чужую талию в объятьях, но это не мешало прижиматься так близко, как только можно. — Это правда, что я тебя не звал. Но я рад, что ты здесь.       От Друга пахло холодом, но он был совсем не такой, как на улице. Он скорее напоминал не мороз, от воспоминаний о котором на глазах застывают льдинками непролитые слёзы, а приятную прохладу, которой встречает церковь в жаркий летний день. И молчание его тоже напоминало ту тишину, которая неизбежно висела там, если зайти не во время службы. Спокойную, умиротворяющую, значимую.       — Ты не перестаёшь меня удивлять, маленький принц. — С губ Друга всё же сорвался лёгкий смех. Он медленно поднял руку и опустил её Рудольфу на голову. Холодная даже сквозь перчатки ладонь ощущалась совсем не так, как руки учителя, но от этого касания стало так же спокойно. — Редко мне приходится слышать, что мне рады.       Это прозвучало так же ровно, как всё прежде, но Рудольфу такие слова показались очень грустными. Он немного приподнял голову, стараясь заглянуть в чужие глаза.       — Выходит, ты тоже кукушонок? — спросил он прямо, почти из ниоткуда. Друг нахмурился.       — В каком смысле? — Он наклонил голову вбок, и в этот момент действительно стал похож на птицу. Рудольф мог бы улыбнуться этой схожести, но пока надо было сосредоточиться на более серьёзном.       — Мама их бросает, а те, кому их подкидывают, ждут своих детей, а не кукушат, — объяснил он, надеясь, что ничего не путает. — А если кукушонка никто не ждёт, то и узнать, что ему рады, ему не от кого.       Учитель, наверное, сказал бы, что в этом нет никакого смысла, ведь птицы — не люди, они не знают, ни что такое радость, ни что такое грусть, а потому и переживать за них не стоит. А может, наоборот, стал бы заверять, что главное не то, кого птицы-воспитатели ждут, а то, кого они воспитывают и как заботятся о кукушонке, пока тот не покинет гнездо. Но учителя рядом не было, а Друг не говорил ни одного, ни другого.       Он смотрел на него сверху и молчал. Рудольф вглядывался в бледное лицо и пытался угадать в нём хоть какую-то эмоцию, но тщетно. Оно оставалось непроницаемым — и только глаза продолжали тускло, нечеловечески светиться изнутри.       — Я об этом подумаю, — произнёс наконец Друг. Не так, как говорят взрослые, просто чтобы отвязаться, а так, словно действительно подумает. Он плавно скользнул рукой от его головы к плечам и осторожно подтолкнул Рудольфа в сторону. — А пока давай-ка уложим тебя спать.       Друг взял со стола свечу и, ступая тихо, неслышно, повёл его к кровати, на которой всё ещё лежала раскрытой книга. Подойдя ближе, Друг взял её в руки. Рудольф этого даже не заметил, залезая в постель и кутаясь в одеяло, которое ещё никогда не казалось таким тёплым.       Когда он улёгся и повернулся, Друг сосредоточенно смотрел в книгу. Он не читал: холодные голубые глаза не двигались, уставившись в одну точку. Чуть приподнявшись на локтях, Рудольф попытался взглянуть на страницы. Увидеть с этого ракурса получилось немного, но краешка картинки ему хватило.       Там всё ещё была кукушка.       — Я бы дал тебе почитать, но она не моя, — объяснил Рудольф, видя, что картинка эта захватила чужое внимание так же, как всего несколько минут назад его. Друг, услышав его голос, тут же оторвался от книги и повернулся к нему. — Если хочешь, я могу завтра спросить у учителя, может ли он и тебе её одолжить.       — Не нужно. — Друг закрыл книгу и отложил её в сторону. Когда он сел на кровать рядом, она даже не прогнулась. Свободной рукой Друг ещё раз мягко провёл по волосам Рудольфа, заставляя его лечь обратно на подушку, после чего поднёс свечу к губам. — Спокойной ночи, маленький принц.       Рудольф не успел ничего сказать в ответ. Свеча потухла, и Друг растворился в темноте так же стремительно, как до этого в ней появился. В окно больше ничего не стучало.