Под вспышкой объектива

Была тишина. Такая, в которой не гудит ни холодильник, ни улица, ни мысли. Мила лежала на боку, завернувшись в плед, а Дима — у окна, с сигаретой, которую так и не зажёг. Просто держал в пальцах, будто ему нужно было что-то между собой и этим вечером. — Тебя всегда так накрывает ночью? — тихо спросила она. — Нет. Только с тобой. Он повернулся, сел на край кровати. Не притронулся. Смотрел в пол. — Мила, ты должна кое-что знать. Про меня. Не из интернета. Не от других. Она села, подтягивая колени к груди. Он говорил медленно. Не красиво. Не в духе сценария. — Я ушёл из дома в девятнадцать. Мать — алкоголичка. Отец — тень. Долго снимал жильё с кем попало. Бывало, засыпал под фотообои с плесенью. И каждый раз, когда кто-то ко мне приближался — я делал шаг назад. Не из гордости. Из страха. Потому что если тебе тепло — это значит, скоро будет холодно. Мила слушала. Не прерывала. Только смотрела. Он продолжил. — Ты думаешь, я такой холодный по натуре? Нет. Я просто научился быть таким. Это легче, чем впустить кого-то и смотреть, как он уходит. — А я не ухожу, — тихо, но твёрдо, сказала она. Он поднял глаза. Медленно. — Но я уже начал к тебе привыкать. И знаешь, что самое страшное? Я хочу, чтобы ты привыкла ко мне. Даже если я не всегда умею быть… мягким. Правильным. Она встала. Подошла. Села рядом, развернув его к себе. — Ты не должен быть мягким. Только — настоящим. Он опустил голову, лбом к её плечу. — Ты касаешься — и я не могу прятаться. Мила обняла его. Не быстро. Не жалея — принимая. И в этой тишине он впервые за всё время заплакал. Без слёз. Но с дрожью, с дыханием, которое звучит, как “пожалуйста, не уходи”. Позже. Они лежали в обнимку, не раздетые до конца. Просто кожа к коже. Тепло к теплу. Никаких масок. — Ты ведь тоже что-то прячешь, да? — прошептал он. — Да, — сказала она. — Но я скажу тебе. Не сразу. Не сегодня. Но скоро. Он кивнул. Не настаивал. Последняя строчка этой ночи: > "С тобой я не играю. С тобой я возвращаюсь к себе." — Дима