Сказ о том, как я стал нянькой для идиота: том 1.

‎В нос ударил резкий запах. Полевые маки. ‎ ‎Из тысячи других ароматов Серый Волк всегда узнает этот. ‎ ‎Бескрайнее море, алое, как заря, простиралось до самого горизонта. Стебли гнулись под тяжестью бархатных головок. Солнце медленно садилось за горизонт, окрашивая облака нежно-розовым цветом. Здесь время текло иначе — неспешно и сладко, как густой мёд. ‎ ‎Чьи-то горячие ладони легли Волку на глаза, закрывая их. ‎ ‎— Жар-птица... — выдохнул Волк. ‎— Угадал, — рассмеялась девушка. ‎ ‎Как же он хотел забыть этот голос. ‎ ‎— Опять без спроса сюда сбежал? Дядя ведь разозлится... — с тревогой спросила она. ‎ ‎Тогда, в прошлом, Волк успокоил ее, сказав, что все будет хорошо. Но сейчас он просто не мог ничего ответить. Так и стоял, все глубже погружаясь в собственные воспоминания. ‎ ‎Ведь Хранитель Лунных Троп тоже когда-то любил. ‎ ‎Жар-птица была бессмертным духом. Но в отличие от многих других, она не презирала смертных и не боялась чувствовать. ‎ ‎А ещё она так красиво пела... Ее голос мог растопить лед на горных вершинах и заставить цвести сухие ветви. ‎ ‎Но Серый Волк больше никогда не услышит ее песен. ‎ ‎Однажды Жар-птица спустилась в мир смертных, в деревню, выкошенную лихорадкой. Она не явилась им в сияющем облике — нет, она пришла как простая девушка с корзиной целебных трав. ‎ ‎Она пела колыбельные у постели умирающих, и хворь отступала. Она касалась горячих лбов детей, и жар сменялся здоровым румянцем. ‎ ‎Люди сначала смотрели на неё с благоговением. А потом кто-то заметил, как с её платья упало перо и, коснувшись земли, превратилось в самородок чистого золота. ‎ ‎После этого Жар-птица открыла людям свою истинную сущность, и превратилась в сияющую птицу. ‎ ‎Благодарность умерла в одно мгновение. Её окружили. Уже не больные, а озверевшие от алчности люди. ‎ ‎Они рвали её, как рвут охапку соломы. И последнее, что видел Волк, мчавшийся на ее отчаянный зов, — это как её дивный свет, гас под грудой тел, ослепленных пороком. ‎ ‎С тех пор Волк презирает смертных. Он знал о них немногое, но после того как они подняли руку на его возлюбленную, дух считал, что все смертные глупые, мелочные, готовы убить ради денег. ‎ ‎* * * ‎Резкий, металлический вкус крови во рту вернул его в настоящее. ‎ ‎Волк медленно открыл глаза. Он все еще был зверем, не способным на сознательные действия. ‎ ‎И всё же... Серый чувствовал, как сквозь запах крови и речной сырости пробивалось едва уловимое, но до мучительного знакомое тепло. ‎ ‎Оно исходило от Ивана. От самой его груди. То самое тепло, что когда-то могло растопить лед и заставить цвести сухие ветви. ‎ ‎Тепло Жар-птицы... ‎ ‎И его волчье сердце бессознательно и неумолимо потянулось к этому огоньку. ‎ ‎Кто-то попытался приблизиться к Ивану, и Волк огрызнулся, обнажив окровавленные клыки. Хриплый рык вырвался из его груди. ‎ ‎Не подходи. Не тронь его. ‎ ‎Мир плыл и затуманивался. Инстинкт, древний и непреложный, требовал одного — быть рядом с этим теплом. Защищать его. Даже ценой последних сил. ‎ ‎Он пополз, царапая песок когтями, оставляя за собой кровавый след. Добрался до тела Ивана и, выдохнув, рухнул рядом, прикрыв его своим боком. Голова тяжело упала на песок. ‎ ‎* * * ‎Содрогнулась земля, и на берегу злосчастной реки появился мужчина. Длинные волосы, забранные в хвост, черный халат с бронзовыми цепями... Горыныч! ‎ ‎Он посмотрел на безумно хохочущую Кикимору, на бледного, как снег, Водяного... Потом перевел взгляд на Ивана, лежащего в луже собственной крови, и злобно оскалившегося Волка. ‎ ‎«Вот ведь угораздило меня сюда попасть...» — читалось в его взгляде. ‎ ‎— Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? — холодно спросил он. ‎ ‎— Н-не знаю... Ничего не понимаю: мы с Волком хотели поймать Кикимору, а потом вмешался этот юноша, и Волк... — запинаясь, проговорил Водяной. ‎ ‎Змей нахмурился и потер точку между бровями. ‎ ‎— Ты сын Морского Царя? — уточнил он с ледяной вежливостью, — а это — твоя сестра? ‎ ‎Водяной молча кивнул в ответ. Горыныч едва заметно взмахнул пальцами. Тень у его ног зашевелилась, ожила и расползлась десятками скользящих тел. Змеи обвились вокруг Кикиморы плотным кольцом. ‎ ‎Та сразу перестала хихикать и яростно зашипела. Но куда ей было до самого Горыныча! ‎ ‎— Ваня! Ванечка! — раздался женский голос. Это Софья вышла, наконец, из своего оцепенения. Ужас отступил перед лицом более сильного чувства — необходимости спасти жизнь человеку. ‎ ‎Лицо юноши было цвета мела, губы уже посинели. А всем этим бессмертным духам совершенно плевать, что у них человек под носом помирает! ‎ ‎Волк угрожающе зарычал. Он впился в Софью своим затуманенным взглядом, прикрывая телом окровавленную грудь Ивана. Никого не подпущу. ‎ ‎— Да я же помочь хочу, дурак! — крикнула она ему, отчаянно пытаясь достучаться до звериного инстинкта. — Пусти! ‎ ‎Горыныч скривился, и в мгновение ока змеи крепко связали и беззащитного Волка, и Софью. ‎ ‎«Еще и женщина... Волк, ну неужели ты не мог потратить обещанное тебе желание на что-нибудь другое?» ‎ ‎Больше всего на свете Змей не любил решать чужие проблемы. ‎ ‎— Водяной... — раздраженно произнес он, — семейные склоки вашей семьи уже порядком всем надоели. Даже до моего уединенного леса доходили слухи о злодеяниях твоей сестры. Хватит, пора с этим заканчивать. ‎ ‎—Ты, — сказал он Кикиморе, — отправляешься туда, где никому не сможешь помешать. В твои старые покои в ледяной цитадели. На сей раз дверь будет заперта на мою печать. ‎ ‎Воздух задрожал, сжимаясь вокруг Кикиморы в сияющий кокон. Но она не сдалась. ‎ ‎Из ее рта вдруг начали доноситься странные звуки. Это был шепот утопленниц и детский плач, от которого кровь стыла в жилах. Змеи, сжимавшие Кикимору, начали темнеть и рассыпаться в прах. ‎ ‎Водяной, услышав это, зажмурился, и из ушей его полилась кровь. ‎ ‎«Перестань, — молил он её про себя. — Не унижай себя. Не заставляй меня снова видеть, до чего ты дошла...» ‎ ‎Горыныч не дрогнул, но его бровь едва заметно поползла вверх. ‎ ‎— Довольно этих дешёвых трагедий, — произнёс он, и звуки оборвались. Пространство сжалось окончательно, полностью поглотив Кикимору. ‎ ‎— Что случилось с Волком, я не знаю и знать не хочу. Не мое дело, — Горыныч бросил взгляд на зверя, чье рычание перешло в прерывистый, хриплый стон. — Водяной, помоги смертному. ‎ ‎С этими словами он развернулся, чтобы уйти. Желание исполнено. Кикимора обезврежена. ‎ ‎— Постойте! — крикнула Софья, всё ещё опутанная змеями — Вы же видите — Ярослав... то есть Волк, он тоже умирает! Он же вас звал! ‎ ‎Горыныч остановился, но не обернулся. Его плечи напряглись от раздражения. ‎ ‎— Он звал меня, чтобы я разобрался с его проблемой. Что я и сделал. Всё остальное не прописано в условиях нашего договора. ‎ ‎— Но он... он же из-за вас... — голос Софьи дрогнул, в нем послышались слезы. ‎ ‎Водяной, уже склонившийся над Иваном, тихо сказал, не поднимая головы: ‎ ‎— Не из-за нас. Из-за смертного. ‎ ‎Все посмотрели на Волка. Обессиленный, теряющий последние остатки сознания, он всё равно пытался ползти. Пятясь задом, царапая песок когтями, он медленно приближался к телу Ивана, пока снова не лёг рядом, накрыв его своим телом. ‎Глубокий вздох вырвался из его груди. ‎ ‎Он сделал всё, что мог. Больше ничего не оставалось. ‎ ‎Горыныч, наблюдавший за этой сценой, опять нахмурился. ‎ ‎— Назойливые вы все твари, — произнес он. ‎ ‎Змеи, связывавшие Волка и Софью, мгновенно рассыпались в прах. ‎ ‎— Тащи их обоих в избу, — бросил он Водяному. — помогу, чем смогу.