Воскрешённый [Resuscitated]

      Одним из главных принципов Стайла стало активно избегать всего, что напоминало бы ему о том, что он когда-либо делал в компании Фаделя. Он держался подальше от бургеров, словно они были отравлены. Он никогда не ходил в сауну. Старался избегать беговых дорожек. Если ему хотелось позаниматься, он делал отжимания и приседания, даже приобрёл себе гантели, но ни разу не ступил ногой в спортзал.       Он сохранил машину Канта в память о друге, но никогда на ней не ездил. Вместо этого он отдал её Бэйбу, когда тот получил водительские права. В любом случае, это было лучшее применение для автомобиля. Он даже продал свою старую машину и купил новую, чтобы избавиться от любых напоминаний.       Его отец позволял ему делать всё, что он хотел, без жалоб и комментариев. Он даже не обращал внимания на перемены во внешности Стайла, хотя они были разительными.       Потому что механик перестал носить то, что носил раньше, совсем. Исчезли цветные кроп-топы, песочного цвета брюки, которые он носил низко на бёдрах, широкие джинсы и модные очки. После так называемой смерти Фаделя Стайл перешёл на простые наряды тёмных, мрачных цветов, которые ничем не выделялись. Он отпустил волосы, и в большинстве случаев они спадали ему на глаза. Он любил прятать взгляд в прядях.       Со временем он вернулся к шуткам и стал живее, но так и не обрёл былой дерзости и безрассудства. Его отец не донимал его, даже если волновался. Зная, что его сын похоронил своего парня и лишился постоянного присутствия и поддержки своего лучшего друга, он справлялся довольно хорошо.       Стайл отлично ладил с Бэйбом, а мальчик служил ему и отвлекающим фактором, и неожиданным другом. Также было хорошо, что Кант время от времени приходил в гости. В противном случае у Стайла не было бы социальной жизни, интереса к новым друзьям, прогулкам, музыке, выпивке. Он сосредоточился исключительно на работе и старался быть как можно более занятым.       Если кто-то спрашивал его, что было худшим в его ситуации, механик легко отвечал. Он не хотел снова влюбляться. Он не хотел даже смотреть на других, ходить на свидания, испытывать бурю эмоций. Он был вполне доволен своей работой и жизнью, которую вёл сейчас, раз не было возможности вернуться в прошлое.       Он не называл себя несчастным, не называл себя неудачником. Он не жаловался. Он почти не говорил о Фаделе, даже если Кант пытался немного выведать у него информацию. Только однажды Стайл признался, почему он избегал эту тему, как чуму:       —Я думаю о нём каждый день. Если я буду говорить о нём, мне не станет легче. Когда умерла моя мама, я научился справляться с утратой и справляюсь. Я просто не хочу притворяться, что я счастлив и что у меня всё хорошо. Я делаю всё, что в моих силах, чтобы принять факты и жить с ними. Думаю, этого более чем достаточно.       Даже если сам Стайл не мог или не хотел плакать, его друг всегда утирал слёзы, когда они встречались. Как бы он ни хотел раскрыть правду, Кант держал себя в руках и считал дни до конца третьего года. Когда это наконец закончилось, с замиранием сердца он рассказал Стайлу о маленьком городке на юге и о друге, которому нужно было починить грузовик. Когда Стайл сначала отказался, Кант сказал ему, что это был особенный друг, который помог ему и Байзону освоиться в новой и лучшей для них жизни, поэтому Кант был ему очень благодарен.       Стайл поехал неохотно, но всё же поехал.       —Смена обстановки тебе пойдёт на пользу, —подбодрил его отец, складывая рюкзак механика и инструменты в багажник его машины, —Поезжай аккуратно и немного развлекись.       Он осторожно опустил слова «хоть раз», но всем, кто находился в пределах слышимости, было ясно, что он имел в виду.       Кант мог только ждать и благодарить мужчину, чувствуя, как колени подкашиваются от нервного напряжения.       Прошло три года, и на месте Фаделя теперь был Фиат. Стайл сильно изменился, но изменился и тот, кто был Фаделем.       Три года — это не так много, но и не мало. Особенно в данном случае. Ради своих друзей (и ради себя самого) Кант хотел, чтобы Стайл смог найти в себе силы простить, и чтобы те, кто был разлучён, снова воссоединились, ещё крепче, чем раньше. Он надеялся, что даже если боль изменила их, она также сделала их ближе друг к другу.       В любом случае, они ехали на юг, и с каждым километром будущее неизбежно приближалось.       Стайл поддерживал разговор. Он старался не задавать слишком много вопросов, просто обмениваясь новостями. Когда он понял, что Кант не в настроении много разговаривать, он перевёл разговор на Бэйба. Это была тема, которую Кант всегда любил и с энтузиазмом обсуждал.       Удивительно, но парень обнаружил в себе талант к ремонту автомобилей и использовал стипендию, чтобы поступить на инженерный факультет. Его брат был немного удивлён, когда услышал об этом, так как думал, что Бэйб выберет литературу.       —У него такая же точность, как у тебя. Ты используешь её для рисования татуировок, а он — для ремонта автомобилей. Думаю, это ему подходит. В конце концов, ему нужно найти работу, которая будет хорошо и долго его кормить. Работа с автомобилями идеально подходит для этого.       Всякий раз, когда на это указывалось (и это был далеко не первый случай), Кант чувствовал одновременно радость и вину. Зрелый и серьёзный тон, которым говорил его друг, был прекрасен по своей сути, но способ, которым он был приобретён, был глубоко трагичен. Кант не мог радоваться этому, даже если его брат извлёк из этого пользу. Стайл не переставал болтать о разных вещах, но его обычное чувство юмора, казалось, было подавлено сарказмом.       Когда-то Стайл был источником оптимизма для своего лучшего друга. Теперь этот лучший друг беспокоился, что он сам может оказаться недостаточно хорош для той же работы, и мог только надеяться, что Фадель справится с этой задачей.       Другой вещью, с которой Канту было труднее справиться, был тот факт, что теперь Стайл стал более наблюдательным, чем раньше. Время, проведённое в разлуке, сделало его гораздо более склонным замечать мелочи в поведении других, и, как и раньше, он не боялся на них указывать.       —У вас с Байзоном всё в порядке?       —Да, всё хорошо. Похоже, в маленьком городском кафе работать легче, поэтому ему здесь нравится больше, чем раньше.       —А как насчёт тебя? Рисовать лучше, чем делать татуировки? —продолжил расспрашивать механик, чем вызвал тайную благодарность своего приятеля.       —Это работа, и я не могу быть разборчивым. Иногда меня просят что-нибудь нарисовать. В следующем учебном году я начну давать уроки детям в одной из школ, так что это тоже будет хорошо.        —Значит, финансовых проблем нет?       Кант усмехнулся.       —Не совсем. Но мы справляемся.        Стайл одобрительно кивнул, явно довольный.       —Тогда что тебя так беспокоит? —спросил механик, не желая спускать это с рук.       Канта почти утешила привычная упрямость собеседника. Он вздохнул с сожалением, что пока не может быть честным, и решил солгать, сказав хотя бы половину правды:       —В последнее время я всегда волнуюсь, когда сажусь за руль. Я не должен попадать в неприятности, а даже штраф за превышение скорости — это неприятность. Я также немного воодушевлён. Мы так давно не проводили столько времени вместе.       Стайл не выглядел убеждённым, но и не проявлял желания дальше выяснять. Этот скептицизм он приобрёл за три года, и Кант был рад, что его друг старался не испытывать его слишком часто.  Механик только задумчиво хмыкнул и долго смотрел на пейзаж, прежде чем предложить:       —Если так, то мы можем поменяться, и я буду вести.       —Ты не знаешь, куда мы едем.       —Ты можешь мне сказать.       Кант улыбнулся своему другу.       —Может быть позже, когда я устану. Лучше скажи мне... У Бэйба всё хорошо в школе, или мне нужно его проучить?       Стайл дал возможность сменить тему, лишь слегка приподняв бровь.       —Не волнуйся. Если он начнёт плохо себя вести, папа сам с ним разберётся. У него ведь большой опыт, а по сравнению с ним ты просто дилетант. В любом случае, Бэйб слишком хорошо воспитан, чтобы достичь того уровня, которого достигал я, так что не о чем беспокоиться.       Кант всё же попросил Стайла поделиться некоторыми случаями, когда его нонг плохо себя вёл. Это была хорошая тема. Она сделала механика немного более оживлённым, а татуировщик мог использовать её, чтобы притвориться, что он не нервничает донельзя.

***

      Они ненадолго поменялись местами, но отсутствие концентрации на вождении сделало Канта совершенно нервным. Он попытался скрыть своё беспокойство, спросив друга, как у него дела в последнее время, встретил ли он новых людей, сделал ли что-нибудь интересное или нашёл новое хобби.       —Я каждый день встречаю новых людей, —немного настороженно ответил Стайл.       Он, похоже, не хотел говорить о себе, но был достаточно терпелив, чтобы ответить своему другу.       —Что ты имеешь в виду? —на мгновение озадаченно спросил Кант.       —Я имею в виду клиентов. Я постоянно нахожу новых.       Татуировщик кивнул и попытался выглядеть небрежным, когда спросил:       —Есть среди них интересные мужчины?       Очевидно, это не сработало.       —Я предпочитаю женщин. Они не притворяются, что знают, в чём проблема с их машиной, поэтому, когда я им говорю, они не спорят.       —Так тебе не нравятся мужчины? —не сдался он.       —Кант, был мужчина, который мне нравился. Мне не нужно встречать другого. Мне хорошо так, как есть. Перестань выпытывать!       В ответ он лишь кивнул, на этот раз торжественно, и извинился. Татуировщик понимал, что было некрасиво спрашивать об этом, но ему нужно было убедиться, что за последние три года у его шурина не появилось конкурентов. Конечно, он чувствовал себя виноватым, но не мог не надеяться, что в этом случае прощение будет возможным.       Когда они въехали в город, Кант попросил снова поменяться, чтобы было легче добраться до места назначения. Он продолжал болтать о некоторых городских жителях, о том, как им нужен был хороший механик, поскольку было трудно удержать их там, и сколько раз у человека, которому они ехали помочь, были проблемы с людьми, которые раньше чинили его грузовик…       Стайл слушал его, отвлечённый пейзажем за окном. Городок был милым, утопал в зелени, а с другой стороны его обрамляла горная цепь Кхао-Луанг. Вид был почти идеальным, и Стайл не мог не похвалить друга за выбор места.       Это напомнило Стайлу о той поездке, когда они с отцом путешествовали на машине и провели немного времени в городке Виангпа-Мок.       Кант казался чрезмерно счастливым от того, что его другу понравилось это место. Он продолжал показывать ему разные здания: школу, в которой он будет преподавать рисование, городскую больницу, детское отделение которой он расписал несколько месяцев назад, мэрию, вход в парк, лучший отель...       —Ты устраиваешь мне экскурсию? —спросил механик через некоторое время.       —Возможно, —усмехнулся его друг, —Я чувствую, что должен зарекомендовать свой новый дом, если хочу, чтобы ты иногда приезжал меня навещать.       Стайл покачал головой.       Кант знал, что не может затягивать слишком долго, так как было так много всего, что нужно было показать. Когда он наконец свернул к дому с маленьким ресторанчиком на фасаде, был уже поздний вечер, как раз время закрытия.       Байзон убирал столы на улице и сразу их заметил.       Стайл увидел счастье на лице молодого человека, но он также заметил ту же нервозность, которую Кант испытывал всё это время. Это немного насторожило его, но он не стал на этом зацикливаться. Последние люди, о которых он заботился, были более или менее в порядке, так чего же ещё бояться?       Кант припарковал машину и позволил своему другу поздороваться со своим парнем.       Байзон улыбнулся и повёл Стайла на кухню, чтобы познакомить с человеком, чью машину ему нужно будет починить.       Механик вошёл в ресторан без какого-либо стеснения или нерешительности и направился к открытой двери кухни, как указал ему молодой человек.       Кант протянул руку, чтобы взять ладонь своего парня и сжать её. Она дрожала так же, как и его собственная.       Стайл подошёл, чтобы заглянуть в помещение, и замер на пороге. Его тело напряглось, и он почувствовал, как его охватывает холод.       Там, на кухне, мужчина — профиль которого был повёрнут к неморгающему взгляду Стайла — мыл посуду. Под красным длинным фартуком он был одет в яркую футболку. Шорты у него тоже были красные, а на ногах — тонкие шлёпанцы.  Его длинные чёрные волосы были завязаны на затылке. Несколько прядей обрамляли лицо, которое Стайл никогда и не надеялся увидеть снова.       Но оно было так же прекрасно, как и прежде.       Шум воды и стук посуды, которую мыли, заполняли комнату.       —Байзон, есть какие-нибудь доставки? —громко спросил голос, который Стайл считал давно утерянным.       Затем была вымыта последняя тарелка, кран закрылся, и мужчина вытер мокрые руки ярко-синим полотенцем. Не получив ответа, он повернулся, чтобы посмотреть на парня, которого звал.       На этот раз замер на месте он сам. Его глаза расширились, и он выглядел так, будто вот-вот потеряет равновесие и упадёт на свои подкосившиеся колени.       Они стояли и смотрели друг на друга, пока глаза Фаделя не наполнились слезами, и он не открыл рот, чтобы произнести его имя.       Стайл не стал этого ждать. Он с трудом отпрянул и попытался выбежать на улицу. Но две фигуры, держащиеся за руки, остановили его.       Он посмотрел на своего так называемого друга и увидел глубокое раскаяние в слезах, текущих по его лицу. Он хотел ударить его. Он не хотел просить объяснений. Он хотел просто наброситься на своего близкого друга и избить его за всю эту затею.       Но он не смог. В тот момент, когда он поднял кулак, Кант только моргнул, и из его глаз потекли новые слёзы. Стайл не смог ударить его, он едва мог смотреть на него, когда тот был так опустошён. Он отвернулся, но сразу же пожалел об этом.       Потому что если и было лицо, чью боль он не мог вынести, то это было лицо Фаделя.       —Ты мёртв! —крикнул механик, указывая дрожащим пальцем.       Фадель протянул руку, чтобы дотронуться до него, но он отскочил со скоростью света.       —Да, —тихо согласился он, и в его голосе слышалась явная боль. Стайл сделал осторожный шаг в его сторону, но потом вспомнил, что нужно сдержаться, —Я должен был умереть, чтобы жить. Теперь меня зовут Фиат.       Механик стоял и смотрел на любимое лицо, желая, чтобы вся любовь, которую он испытывал, испарилась из него. Он не знал, как ему себя чувствовать, что ему делать, кого ему наказать за три года мучений, которые ему пришлось пережить, притворяясь, что всё в порядке.       Он сделал шаг в сторону от человека, который когда-то был Фаделем. Из его груди раздался глухой хохот, и он без сдерживания выпустил этот уродливый звук. Он хотел бы плакать, но его глаза были сухими, как пустыня Гоби. Он хотел бы кричать, но был слишком занят смехом над всей этой нелепой ситуацией. Он хотел вернуться в свою машину и уехать из этого города, но знал, что ему не позволят. Его привезли сюда не для того, чтобы починить грузовик; его привезли сюда, чтобы встретиться с этим парнем по имени Фиат, кем бы он ни был.       Когда он сделал ещё один шаг назад, он столкнулся с телом, которое, казалось, угадало, что он собирается сделать. Руки этого тела протянулись, обхватили его и крепко сжали, как будто это была последняя надежда на спасение.       —Я знаю, что ты злишься, —сказал Кант, и его голос был полон слёз, —Но на всё это есть очень веская причина.       —А у меня есть очень веская причина уйти! —сказал Стайл и удивил даже самого себя тем, насколько жёстко и твёрдо он прозвучал.       —Пожалуйста... —прошептал мужчина перед ним.       Было очевидно, как тяжело ему давалось произнести даже этот тихий звук.              —Здесь нет грузовика, который нужно починить, верно? Ты просто заманил меня сюда, да?       —Нет, грузовик есть, —отчаянно сказал Байзон, —Но есть вещи, которые важнее грузовика.       —Давай присядем, и я всё тебе расскажу, —предложил Кант, —Рабочий день закончился, и нас никто не будет беспокоить, так что мы сможем спокойно поговорить.       —Так теперь ты хочешь всё объяснить, после того как три года кормил меня всякой ложью? Как я могу тебе поверить?       —Ты решишь, когда я тебе расскажу, —заметил татуировщик, голос которого задыхался от чувства вины, —До этого не будет ничего, во что можно было бы поверить.       Стайл вздохнул и позволил оттащить себя к столу. Он отказался садиться, пока Фадель не сел, чтобы не оказаться рядом с ним. Он не знал, что сделает, если окажется рядом: поцелует его или убьёт. В тот момент он не хотел ни того, ни другого, он хотел пойти домой, свернуться калачиком в постели и выплакаться, если бы ему удалось выжать из себя хоть каплю слёз.       Но пока ему приходилось сидеть смирно и смотреть правде в глаза. Те, кого он считал своей семьёй, обманывали его. Они смотрели, как его сердце разрывается на части, и держали в секрете правду, которая облегчила бы ему душу. Они видели, как ему трудно держаться за жизнь, и всё равно молчали. Они знали всё, но ничто не тронуло их сердца.       Он не был уверен, что знает их так же хорошо, но был уверен, что любит их.       Впервые он столкнулся с тем, как трудно любить того, кто причинил тебе боль.

***

      Фадель тонул в чувстве вины, но не мог отвести взгляд от лица Стайла. Он причинил страшную боль тому, кого любил больше всего, и был готов искупить свою вину любой ценой. Но он не собирался сдаваться. Это было единственное, о чём никто, даже сам Стайл, не мог его просить.       Так что он сидел напротив, сложив руки на коленях, с дрожащими губами и слезами на лице, но он смотрел, он впитывал вид перед собой. Это был самый красивый вид, который он когда-либо видел.       Он хотел протянуть руку и прикоснуться, хотел забраться на его колени и подражать самым ласковым осьминогам, но сомневался, что ему это позволят. Поэтому он сидел и смотрел. Если это было всё, что он мог получить сейчас, он собирался наслаждаться этим без остатка.       Он не был настолько глуп, чтобы думать, что его поступки легко простят. Он, как никто другой, прекрасно знал, каково это — внезапно потерять кого-то, и он ненавидел себя за то, что заставил Стайла пройти через это.       Но разве было бы лучше заставить Стайла ждать двадцать лет? Или Фадель слишком эгоистично полагал, что Стайл будет ждать его?       Он три года боялся этого дня и беспомощно ждал его наступления. Если ему придётся умолять, он будет умолять. Если ему придётся искупать вину, он готов. И если на этот раз ему предстоит завоевать Стайла, он не сдастся, пока не добьётся его.       Он был полон решимости искупить каждую секунду страданий, которые пришлось пережить парню. Единственное, чего он не был готов допустить, — это чтобы его собственные страдания отрицались или преуменьшались.       Фадель попытался вытереть слёзы, но они, казалось, не хотели прекращаться. Он ненавидел стол между ними и то предательство, которое читалось на лице Стайла. Он ненавидел прошлое, которое сделало его жизнь такой. И он ненавидел сомнения, которые его переполняли. Но пришло время принять последствия.       Если человек, которого он любит, был так потрясён раскрывшейся ложью, значит, ему было не всё равно.       Единственный Стайл, которого Фадель действительно боялся встретить, единственный Стайл, на которого Фадель не смог бы повлиять, которого не смог бы заполучить, был равнодушный Стайл…