mon meilleur ennemi.

Их поцелуи были такими разными.  Жена, ныне покойная, а при жизни — красавица, каких поискать, легко касалась губами гладковыбритых щек и пухлого рта, и ее поцелуи в своей теплоте напоминали нежное майское солнце, столь же далекое и недостижимое, возвращающееся иногда тихим сном, какие вампиру более не снились. Клодия целовала иначе. Сладко, но в тот единственный раз мягкие губы неловко мазали по его собственным, выдавая неопытность. Для Луи она стала новым Миром, путеводным светочем в холодном мраке Вечности, согласие на которую он давал в бреду, не замечая Дьявола, скрывающегося — как всегда — в деталях. Эта малышка, обернувшаяся коварной женщиной, привязала его к себе глотком выпитой крови и чувством вины, с годами становившимся лишь острее, потому что Луи видел, что сотворил проклятый Темный Дар с его милым дитя. Было во всем этом что-то неправильное, сломанное и печальное. Заранее не предполагающее счастливый конец, на который они посмеяли все же надеяться. Поцелуй с Арманом горчил чужим отчаянием. Оседал на языке тысячелетним одиночеством, на которое тот был обречен по собственной воле — или глупости, — впрочем, Луи это не особо волновало. Его мысли были заняты правдой, о которой он узнал.  Его собственные губы целовали с безразличием и были тверды, точно у покойника, когда в картинной галерее он прощался с де ля Руссо — тогда и насовсем, как будто вчера не готовился следовать за ним по одному единственному зову. Потому что раны еще не успели зарубцеваться, и события произошедшей в ночь накануне трагедии вспыхивали огненными всполохами перед внутренним взором, стоило закрыть глаза. Потому что Арман мог вмешаться, но допустил эту казнь, и они оба, не озвучивая истины, принимали ее.  Воспоминания о неслучившейся жизни терзали разум сослагательными наклонениями, и даже наказание виновных не притупило его боли, не насытило образовавшуюся в груди пустоту. Она росла, требуя больше жертв, с намерением занять все его существо…  Со смертью Клодии Луи лишился, казалось, недавно заново обретенной души. Надежда осыпалась трухой, как сыпался сквозь дрожащие пальцы пепел — все, что осталось от его возлюбленной дочери. От ревнивой маленькой женщины, запертой в теле беспомощной девочки... Но Луи все-таки предпочел запомнить ее прелестным ребенком, коему по воле злого рока досталась роль предвестника скорой смерти имевшим несчастье встретить это дитя на своем пути. Ему было горько. Он остался один, наедине со своим горем и обгоревшим лоскутом шелкового платья. Перед рассветом мелькнула странная мысль: а как целовал его Лестат — корень всех приключившихся зол, хладнокровная Смерть под маской улыбающегося, чуть истеричного и дикого в своих повадках француза? Да и целовал ли когда-нибудь вообще?  Луи не помнил.  И, наверное, уже не стремился узнать.  Пеплом устлало высохшее сердце смирение. Зачем ему было это?.. Смерть, элегантно одетая и улыбчивая, рано или поздно пришла бы за своим мертвецом.  Утром, в полутемном склепе, чувствуя, как постепенно цепенеет тело, Луи уловил — или ему почудилось — тонкий аромат знакомого французского парфюма. Вампир глубоко вздохнул, с шумом втягивая сквозь раздувшиеся ноздри сыровато-затхлый воздух, и закрыл глаза.