mon meilleur ennemi.

— Адажио! Адажио! Нетерпеливый шлепок звонко отскакивает от тыльной стороны бледной ладони, сбивая мелодию, которая тут же прерывается. С видом мученика Лестат заправляет выбившийся из прически локон за ухо, той же рукой находя опору на крышке рояля, и бросает раздраженный взгляд — сверху вниз — на ребенка, сидящего рядом за инструментом. — Сколько раз повторять, девочка, Adagio e Cantabile! Какого черта ты снова играешь в стаккато, да еще и бьешь по клавишам так, будто норовишь продавить их до самого подвала?! Клодия хлопает длинными ресницами, тянется в сторону раздраженного учителя, доверительно касаясь пальчиками его бедра. Она говорит: — Прости. — но в ее голосе не звучит и тени раскаяния. — Не сердись! Я стараюсь… Но мы занимаемся уже давно, и я так устала… Клодия хнычет на рваном вздохе, а Лестат поджимает губы. Луи вечно просит его быть с дочерью помягче, но уже десять лет она использует одни и те же приемы, и ему непонятно, почему креол все еще на них ведется. Почему в упор не видит очевидного: в их доме с молчаливого родительского допущения растет маленький манипулятор… Который тянется к нему, обвивает маленькими руками бледную шею и целует в холодную щеку. Уже десять лет ее миловидная внешность заставляет его собственное сердце болезненно сжиматься. Она ведь все еще ребенок, их любимая дочь, отрада его Луи, его, Лестата, сообщница, одаренная наследница… Вампир закатывает глаза и проглатывает все горчащие на языке колкости, комом на мгновение встающие ему поперек горящего горла. — Ладно, — говорит он, мягко проводя ладонью по упругим кудряшкам, на что Клодия радостно жмурится, тихо хихикая. Она, хрупкая и беленькая, как фарфоровая куколка, ерзает, шурша юбками нового платьица, и жмется к нему теснее, растягиваясь на табурете и почти ложась создателю на колени. Лестату приходится придержать ее, не позволив упасть, и тут же об этом пожалеть, потому что Клодия, подобно охотной до внимания кошке, изворачивается в объятиях старшего вампира, полностью перенося на него свой вес. — Отец, я голодна… — жалуется девочка, прижимаясь щекой к его худой груди. — Когда мы отправимся на охоту? — После того, как повторишь гаммы двадцать раз. — Но Лестат! — Сорок. — О, как ты жесток… — Клодия падает назад, растягиваясь на фортепианном пуфике. С драматичностью актрисы — и где только научилась — закрывая глаза ладошками: — С тобой я умру от голода! Спаси меня, Луи! — Его нет здесь, — Лестат поправляет манжет, довольно ухмыляясь, — Милосердная Смерть сегодня ушел на охоту раньше и, что-то мне подсказывает, вернется еще нескоро. Поднимаясь, в ответ вампир слышит лишь протяжный стон и тихий шепот, осиновой щепкой вонзающийся в подреберье, там, где все должно было быть уже сто лет как мертво, но отчего-то до сих пор болит: «Любовь моя, как же ты мог так поступить со мной…» И выходит, показательно закрывая за собой дверь. Не хлопает ею, к собственному же удивлению, но упирается в нее спиной на минуту, прикрывая глаза. «Любовь моя… Мой темный Ангел...» Уже десять лет Клодия зовет так Луи, и тот потворствует ей, не собираясь ничего с этим делать, даже, кажется, забавляясь, глядя на то, как Лестат захлебывается ревностью. Лестат злится на себя за эту ревность. Злится на Луи за его равнодушное попустительство. Злится на Клодию, но она... Клодия в его глазах напоминает котенка, выбравшего себе фаворита, следуя странной логике: не того, кто подобрал несчастное создание в трущобах, принес в теплый дом, отмыл, дал еды и преподнес величайший из даров, а того, кто, в припадке едва ее не убив, изломанной куклой бросил ослабленное болезнью тело на сырые доски и убежал прочь, стыдясь мимолетной вспышки, не завершив начатое, не оглянувшись даже раз на деяния рук своих. Луи думал тогда, что погубил эту девочку. И Лестат знал, украдкой глядя ему в глаза, что в ту ночь поднял из грязи не только несчастное, больное дитя — но причину, почему креол все еще оставался с ним. Иронично, но он поступил с ним так же, как поступают павшие в немилость жены, в отчаянии хватающиеся за любую — пускай самую призрачную даже — возможность удержать безразличного мужа. Склонившись в ту ночь над постелью, Лестат преподнес Темный Дар Клодии — и подарил Луи смысл. А себе — покой на несколько десятилетий. Клодия выбрала Луи. Но разве можно было винить ее в том — Луи, Лестат признавал, обладал какой-то магнетической притягательностью, природу которой ему не получилось разгадать до сих пор. И тем более нельзя было винить Луи, его покалеченное, слишком доброе для проклятого рода сердце, за то, что он вцепился в эту девочку, как в последнюю ниточку, связующую его с его клятой человечностью. Лестат был рад его присутствию любой ценой. И ныне, зная об ответной привязанности компаньона к их драгоценному дитя, Лестат тяжело сглатывает, и душит вновь непонятно откуда пришедшее раздражение. Они — счастливая семья, повторяет он себе, проводя по бледному лицу подрагивающими ладонями. Его семья. Так какая разница, что перед рассветом Клодия, точно пугливая любовница, прокрадывается в спальню к Луи и укладывается к нему в гроб? Еще какое-то время Лестат стоит под дверью, рассеянно вслушиваясь в тишину пустых комнат. В музыкальной комнате Смерть-Инфанта, оставшаяся наедине с собой и вмиг обернувшаяся самой покладистостью, послушно выполняет задание — играет гаммы. Так проходит еще лет двадцать. В одну из ночей она приходит к нему, терзающему инструмент, кладет холодные руки на напряженные плечи, лбом утыкаясь в прямую спину аристократа. Шепчет: — Тебе плохо, отец? Позволь, я тебе сыграю. Лестат, у которого сил не осталось совсем, а чувства переливаются через край, кивает. Поднимается из-за рояля, вальяжно располагаясь на диване. — И чем же собираешься порадовать меня сегодня? — улыбается он беззлобно, взглядом изучая миниатюрную фигурку в голубом платьице с кружевами, занявшую его место. Когда Клодия ведет себя так, атмосфера в доме действительно напоминает теплую семейную. И в его мертвом сердце на короткие мгновения воцаряется идиллия. — Гайдн, отец, — говорит девочка, отворачиваясь к инструменту, — ты любишь его. Я знаю. Лестат не видит ее лица, но слышит в голосе что-то такое, от чего против воли вздрагивает, когда пальчики — маленькие и ловкие — берут первый аккорд. Адажио. В этот раз Клодия играет безупречно, подается вперед вслед за мелодией, склоняет белокурую головку к покатому плечику. — Ты хорошо ее научил, — говорит зашедший в комнату Луи и замирает, расслабленно прислоняясь к дверному косяку. Клодия сбивается в одном месте, отвлекшись на его слова, но тотчас возвращает самообладание и продолжает игру. Лестат тонко улыбается компаньону, комплименты от которого — такая редкость, что его гордости в пору бы растаять, заполучив долгожданную дозу. Но мираж уже разрушен. Идиллическая атмосфера идет трещиной, и насладиться моментом в полной мере уже оказывается невозможно. Де Лионкур задумчиво подпирает висок кулаком, досадливо хмурится. Музыка больше не доставляет ему удовольствия, он словно перестает ее слышать. Ему не слишком нравится то, что он видит. Клодия клонится к инструменту, и ее движения после этой единственной осечки обретают странную томную плавность, и это настолько не соответствует ее образу, ее возрасту, что наблюдать за ней становится даже смешно: почти как за котенком, пытающимся скопировать грацию взрослой мамы-кошки, однако все еще спотыкающимся за неимением необходимой формы и гибкости. Только вот Клодия — совсем не котенок... Лестат украдкой переводит взгляд на Луи, все еще благосклонно наблюдающего за игрой (и как только не замечает?!), и темное предчувствие, причину которого он еще не успел себе в полной мере объяснить, оседает у него где-то за грудиной. В то же время, завершив фрагмент, Клодия по-взрослому степенно опускает кисти рук на колени и оборачивается на мужчин. Ее взгляд — глубокий и пристальный, плохо вяжущийся с пухлым детским личиком, — на мгновение задерживается на Лестате, но вскоре теплеет. Она улыбается, разбивая жуткую иллюзию, соскакивает с табурета со свойственной детям непосредственностью и, неподдельно счастливая, бежит обнимать Луи. Лестат моргает. Это естественно, говорит он себе, и в ее действиях нет совершенно ничего, что бы заставило клокотать в нем распирающее возмущение. Они ведь — одна счастливая семья. Не сам ли француз неоднократно напоминает им об этом? Так почему же с каждым разом?.. — Лестат? Мы собираемся на охоту... Он вернется к этой мысли. Потом.