Осколки одного десятилетия

В квартире где-то посреди ТВ-мира, утопающей в полумраке, сквозь который пробивались синие и розовые неоновые огни с улицы и ложились на очертания забытых проектов и постеров, Спамтон и Тенна проводили вечер в привычном ритме. Воздух в их общем пространстве был тёплым и насыщенным тихим гулом работающей техники — немногим из тех звуков, который Тенна считал по-настоящему приемлемым для фона. Он сидел за своим идеально чистым столом, пальцы скользили по поверхности клавиатуры, разбирая входящие данные. Всё было упорядочено, предсказуемо и безопасно. В этом выверенном до каждого сантиметра мире Спамтон был единственной константой хаоса. Он расхаживал взад-вперёд по комнате и размахивал руками под свою возбуждённую речь, а его тень причудливо прыгала по стенам: — …И ты говоришь, их нельзя убедить? Да я их завербую за пять секунд! Мессия удачных сделок явится к ним! Осенит их светом выгодных предложений!!! Спамтон вращался вокруг Тенны, как навязчивая планета, излучая энергию, которую тот вежливо пропускал через себя. Телеведущий не отрывался от работы. Лёгкое, едва заметное движение одной антенны было единственным признаком того, что он вообще слушал этот поток сознания. — Ага, — ответил он ровно. — Увлекательно! Ты прав. — Увлекательно? — повторил Спамтон, чтобы вдохнуть побольше воздуха в лёгкие и продолжить: — это священное писание! Канон маркетинга! — он тыкал пальцем в воздух, рисуя перед собой невидимые схемы. — Все их грехи нерешительности будут прощены всего за тысяча девятьсот девяносто семь… Продавец произнёс это число с привычным для себя пафосом, вплетая его в очередные идеи. И в один миг мир Тенны остановился. Его палец, замерший над клавишей, дрогнул. Ровный свет его экрана вдруг взорвался ослепительной, ядовито-белой статикой, резко и болезненно, точно удар током. Скрежет вырвался из его динамиков — звук, который он никогда не позволял себе издавать. Спамтон внезапно затих, потерял всю свою театральность и замер на месте. — Тенна?.. Но тот не слышал. Тело телеведущего свела судорога. Он неестественно дёрнулся, его руки с силой вцепились в собственные антенны, будто пытаясь вырвать их с корнем. — Эй! Что с тобой?! Системный сбой?! — Спамтон сделал шаг вперёд, но остановился нерешительно, осторожно схватив партнёра за рукава. Ему по всем признакам было тяжело, потому обычные действия бы точно не помогли. Но и грубость могла только ухудшить ситуацию. Глаза продавца расширились от непонимания и нарастающей паники, он попытался обнять телеведущего, но получил локтём в лоб по неосторожности. — Ты слышишь меня?! На экране Тенны вспыхнула документальная передача, зернистая, как на старой плёнке, с тусклым освещением и монотонным голосом диктора. Сначала показались нейтральные кадры. Неизвестные люди в белых одеждах, медитирующие в деревянном и традиционном японском зале. Позади них висел какой-то логотип, напоминающий священный символ. Голос за кадром говорил что-то о «пути к истине», «чистке кармы» и «конце света»… «Аум Синрикё — секта, основанная Шоко Асахарой, обещала просветление через медитацию и науку». Спамтон в оцепенении уставился и слушал, точно находясь в трансе, и не мог отвести взгляд от экрана партнёра. Потом кадры сменились, передача углублялась. Тёмный тоннель метро. Люди в белых масках, склонившиеся над подозрительными свёртками. Напряжённые лица пассажиров, ещё не понимающих, что происходит. Голос за кадром стал суше и официальнее: «двадцатое марта девяносто пятого года… зарин... нервно-паралитический газ... унёс тринадцать жизней, а тысячи пострадали от отравления». Диктор перечислял факты сухо, но кадры эвакуации, затем скрытые под слоями защиты лица спасателей, а после крики в фоновом аудио — всё это накапливалось, как яд, иногда зависая и проигрываясь снова. Съёмки хаоса на станциях, где жертвы хватались за горло, их тела корчились в судорогах. «Масштаб трагедии потряс мир», — продолжал диктор, но каждый кадр по-прежнему бил, как электрический разряд. Спамтон был парализован сам. Он смотрел, как по лицу его партнёра проплывали эпизоды чужого кошмара. Он видел на них спецназ в противогазах, носилки, людей с завязанными глазами. Тысяча девятьсот девяносто седьмой год снова всплыл на экране и показал за собой аресты, суд, лицо какого-то человека с пустым, отрешённым взглядом. Бывший продавец почувствовал, как внутри что-то содрогнулось; он наблюдал конец девяностых, его время «Большой Шишки», эпоху надежд и сделок, когда он был на вершине, а мир... Светлый мир… рушился в тенях, о которых он не подозревал. Ужас от зверств, осквернённая вера и разбитые на осколки иллюзии — всё это вызвало внутренний шок. Это не было похоже на глюк системы, это выглядело как экзорцизм, точно изнутри Тенны вырывали силой какую-то застарелую, прогнившую занозу, и он мучительно выливал её наружу в виде обрывков страшных программ. Всё это длилось с минуту, после которой экран телеведущего загорелся разноцветными линиями; через миг Тенна очнулся, его лицо резко погасло, превратившись в чёрное, безжизненное стекло; тело обмякло, а руки закрыли лицо; он хотел спрятать всего себя. Его плечи судорожно вздымались. В комнате воцарилась оглушительная тишина. Гул техники казался теперь невыносимо громким. Спамтон стоял, не в силах пошевелиться, смотря на сгорбленную, трясущуюся фигуру любимого; его собственные дешёвые слоганы о «мессии» и «пророчествах» повисли в воздухе ядовитым дымом. Спамтон увидел перед собой рану. И понимал, что стал тем, кто сунул в неё палец. Его собственное «стань большим» вдруг зазвучало в голове зловещим и гротескным эхом. А ведь они хотели стать большими. Эти люди в белых одеждах… в конце концов террористы… они тоже хотели стать богами. И они пали, как и он. Только вот их падение унесло жизни других. Внутри Спамтона что-то разбилось. Его защитный кокон треснул, обнажив оголённый и перепуганный нерв. — Я… не видел… ничего такого, — голос бывшего продавца явился хриплым шёпотом, непривычно тихим и пустым. — Только... картинки. Старые. Плохие. Он подошёл ещё ближе к Тенне и попытался заглянуть в его лицо: — Это... это то, что смотрели маленькие светлые существа? На тебе? И тогда телеведущий, не отнимая рук от своего тёмного экрана, медленно и тяжело кивнул. Его голос прозвучал глухо, будто из глубокого колодца: — Они включали... всё подряд. Крис… а я... я должен был показывать. Я... накапливаю всё. Всё, что когда-либо было показано. Я не могу... удалить… Крис и Десс постоянно подобное смотрели… им было это интересно. Документалки, шоу, ужасы... я должен был показывать. Я — архив, Спамтон. Мой экран — это не просто лицо, это хранилище. Каждый кадр, что видели в Светлом мире, записывается в меня. Я не могу... удалить. Не могу выбрать, что хранить. Даже этот яд... он часть меня. В этих словах звучал не просто ужас, но и стыд. Стыд инструмента, которым воспользовались для демонстрации зла. Тишина повисла на несколько тяжёлых секунд. А потом по лицу Спамтона, искажённому гримасой неподдельной боли, пробежала судорога. — Грязный трюк... — прошипел он, и в его голосе впервые зазвучала чистая, обжигающая ярость. — Заставлять тебя это помнить... заставлять показывать это детям… Бывший продавец замолчал, его взгляд стал отсутствующим. В голове крутились обрывки собственного девяносто седьмого года, времени не славы, а краха, предательства и того дня, когда его светлое будущее рассыпалось в прах. Их десятилетия были двумя сторонами одной медали: его публичный, жалкий позор, а со стороны Тенны — тихий, никому не видимый, впитанный в себя ужас. Спамтон продолжил говорить медленно, с трудом подбирая слова, которые вдруг стали такими тяжёлыми и настоящими: — Они, в фильме, тоже думали, что становятся большими... пытались продать рай… а в итоге устроили настоящий ад. Это было не оправдание. Это было жуткое и горькое узнавание. Осознание того, что та же эпоха, что породила его мечту, породила и монстров. Тенна медленно, будто скрипя всеми винтиками, опустил руки. Его экран горел тусклым, болезненным светом. Когда он заговорил, то голос звучал безжизненным и пустым: — ... А потом тебя не стало. А они... их не стало. А я... я остался. С этим. Со всем этим внутри. В этих словах не было упрёка. Была констатация факта, полная такого одиночества и тяжести, что Спамтон неожиданно почувствовал, как по его щекам покатились слёзы. Он не плакал о себе. А он плакал о нём. О том, что Спамтон, спасаясь бегством от собственного краха, оставил Тенну одного, но не с деньгами и славой, а с этим ужасом, вшитым в его память навечно. Бывший продавец больше не думал. Он действовал инстинктивно, сделал шаг вперёд и обнял телеведущего. Лишь потому, что больше не мог вынести этого вида партнёра, разбитого вдребезги грузом прошлого, которое принадлежало им обоим. Тенна замер в его объятиях, напряжённый, неестественно прямой. А потом его тело дрогнуло, и он молча и беззвучно уткнулся своим тёмным экраном в потрёпанный пиджак Спамтона. Спамтон не отпускал, а Тенна впервые позволил себе опереться, и в этом хаосе они нашли хрупкий баланс. — Тенна… — прошептал бывшая большая шишка, и он звучал тихо, почти благоговейно. Он наклонился ближе, его присутствие приятно заполнило пространство вокруг телеведущего. — Ты…. сильный, Тенна. Пока я болтаю о прорывах, ты… держишь всё это в себе. Но… честная сделка: я никуда не уйду. Расскажи. Что там ещё было? Я выслушаю. Тот поднял взгляд, медленно, словно каждое движение требовало усилий, и лицо отразило усталую искренность. Руки в перчатках сжались на коленях, а тело всё ещё подрагивало от остаточного дискомфорта — жжения в проводках и тошноты от перегрузки. Но слова партнёра, такие простые, пробили трещину в его броне: — Это… тяжело, — начал телеведущий, голос звучал приглушённо, как эхо из далёкого эфира, полный эмоций, которые он редко позволял себе выпускать. — Религия, которая обещает спасение, но сеет яд. Дети, верящие в «истину»... как Крис верит в эфир. И… девяностые были временем, когда я думал, что мир по-настоящему светлый. А потом... случилась тьма. Но ты... ты заставляешь меня говорить. Не молчать. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, и Спамтон почувствовал, как внутри него что-то сдвинулось — не сломалось, а... раскрылось. Его собственное прошлое — те девяностые, где его грандиозные планы рассыпались в прах, стоило лишь потянуть за ниточку, тесным и душным кольцом сомкнулось со словами Тенны. — Да… — ответил Спамтон, и его глаза непривычно заблестели. — Я... видел это. Ад в твоём экране. Но мы... мы не они. Мы честные. Тенна кивнул, его антенны чуть приподнялись, и на экране мелькнула слабая, но искренняя улыбка; он протянул руку и наконец коснулся плеча Спамтона, а затем ощутимо сжал его. — Спасибо… что ты рядом, — сказал телеведущий, его голос окреп, а тело расслабилось, отходя от дискомфорта. — Знаешь… я не могу это стереть. Не потому что не хочу. А потому что, если я забуду… это будет равноценно тому, чтобы сказать, что этого никогда не было. А это было. И кто-то должен это нести. Бывший продавец слабо улыбнулся в ответ, подумал и сказал: — Тяжёлая ноша… но теперь не один. Они так и просидели ещё долго, пока за окном не сменился неоновый закат на ночную синеву. Прошлое никуда не делось, оно было всё тем же гнетущим грузом. Но теперь он лежал не на одной согнутой спине, а был распределён на двоих. И это уже было не падением, а новой точкой опоры.