Notre Dame de Paris: Fate

Шестое января. День крещения в религии, праздник дураков у плебеев, обделенных святостью и благочестивостью, так сильно выявленных у знати. По крайней мере, эта самая знать утверждала это с такими честными глазами, что хотелось верить. На Гревской площади зажигались потешные огни, у Бракской часовни сажали майское деревце. Выглядело оно довольно просто и не взывало к себе внимание. Прямой древесный столб, три обруча вокруг, один больше другого сверху вниз, да множество пестрящих лент, заслоняющих несчастный столб. В здании Дворца правосудия давалась мистерия. Заперев двери домов и лавок, толпы горожан и горожанок с самого утра потянулись к вышеупомянутым местам. Кто шел к огням, кто к деревцу, а кто на мистерию. Впрочем, большинство потянулось к потешным огням и на мистерию, а бедное, одинокое деревце оставили зябнуть под январским небом, на кладбище Бракской часовни. Особенно много народа стекалось по улицам, ведущим ко Дворцу правосудия, так как было известно, что прибывшие два дня тому назад фламандские послы будут присутствовать на представлении и при избрании папы шутов, которое тоже должно было состояться в большом зале. Нелегко было пробраться в этот зал, считавшийся тогда самым большим на свете. Залитая народом площадь перед Дворцом правосудия представлялась тем, кто смотрел на нее из окон, волнующимся морем, куда пять или шесть улиц изливали каждую минуту, подобно рекам, новые волны голов. И эти волны, все увеличиваясь, разбивались об углы домов, выступавших, словно мысы, то тут, то там, в неправильном вместилище площади. Посреди высокого готического фасада Дворца правосудия, с большой лестницы, непрерывно поднимались и спускались толпы народа, разделяясь на верхней площадке и разливаясь широкими волнами по двум большим спускам, словно водопады. От криков, смеха, топота тысяч ног над площадью стояли страшный шум и гул. Порой этот шум усиливался, течение, несшее всю эту толпу к лестнице, внезапно поворачивало назад, и начинался какой-то водоворот. Это происходило тогда, когда полицейский страж ударял кого-нибудь ружейным прикладом или конный сержант врезался в толпу, чтобы водворить порядок; эта милая традиция, завещанная старшинами города коннетаблям, от коннетаблей перешла по наследству к объездной команде, а уж затем к теперешней жандармерии Парижа. У дверей, у окон, на крышах, на чердаках — всюду виднелись тысячи добродушных, честных лиц горожан, глазевших на Дворец, на толпу и не желавших ничего больше. Многие парижане довольствуются тем, что лишь смотрят на других зрителей; даже стена, за которой происходит что-нибудь, уже представляет для них интерес. Присутствующие были оглушены и ослеплены. Над головами — двойной стрельчатый свод, отделанный деревянной резьбой, расписанный золотыми лилиями по лазурному полю. Под ногами — пол, вымощенный белыми и черными мраморными плитами. На протяжении залы располагалось семь огромных столбов: Вокруг первых четырех колонн — лавочки торговцев, сверкающие стеклом и разными побрякушками; вокруг трех остальных дубовые скамьи, немало послужившие на своем веку, гладко отполированные одеждой тяжущихся и мантиями прокуроров. По периметру круглого зала, вдоль высоких стен, между колоннами и в простенках между дверями и окнами, бесконечный ряд статуй французских королей, начиная с Фарамонда, — королей-лентяев с повисшими руками и опущенными глазами, и королей мужественных, воинственных, смело поднявших к небу головы и руки, В высоких стрельчатых окнах вставлены тысячи разноцветных стекол. Великолепные двери украшены тонкой резьбой. И все это — свод, колонны, стены, наличники, потолок, двери, статуи — чудесного голубого цвета с золотом, уже несколько потускневшего от времени. Посреди зала, напротив главного входа, около стены возвышалась обтянутая золотой парчой эстрада, на которую был устроен отдельный ход через окно коридора, находящегося перед золоченой комнатой. Эта эстрада была приготовлена для фламандских послов и других знатных особ, приглашенных на представление. Мистерия, по издавна установившемуся обычаю, должна была разыгрываться на мраморной площадке, приготовленной с самого утра. На великолепной мраморной доске, исцарапанной каблуками судебных писцов, стояла довольно высокая деревянная клетка. Верхняя ее часть, хорошо видная всем зрителям, должна была служить сценой, а внутренняя, замаскированная коврами, — одевальной для актеров. Лестница, наивно приставленная к клетке снаружи, предназначалась для сообщения сцены с одевальной, и по ней должны были входить и уходить актеры. Как бы внезапно не должно было появиться какое-нибудь действующее лицо, ему все-таки приходилось взбираться по этой лестнице, и каким неожиданным ни предполагался какой-нибудь сценический эффект, нельзя было обойтись без этих ступенек. Четыре сержанта дворцового судьи, обязанные присутствовать при всех народных развлечениях как в дни празднеств, так и во время казней, стояли по четырем углам мраморной площадки. Представление должно было начаться ровно в двенадцать — с последним ударом дворцовых часов. Это было, конечно, слишком поздно для театрального представления, но приходилось поневоле считаться с удобствами фламандских послов. Между тем вся толпа, теснившаяся в зале, ждала здесь с самого утра. Многие из любопытства пришли на площадь, как только занялась заря, и терпеливо стояли там, дрожа от холода, а некоторые даже утверждали, что провели всю ночь у главного входа, чтобы наверняка войти первыми. Толпа увеличивалась с каждой минутой и, как река, выступившая из берегов, поднималась около стен, вздувалась вокруг колонн, разливалась по карнизам, подоконникам, выступам и всем выпуклостям скульптурных украшений. От давки, скуки, нетерпения, свободы сумасбродного и шутовского дня, ссор, разгоравшихся из-за каждого пустяка — торчащего локтя или подбитого гвоздями башмака, — в криках этого стиснутого, запертого, задыхавшегося народа начало звучать раздражение еще задолго до прибытия послов. Со всех сторон раздавались жалобы и проклятия по адресу фламандцев, купеческого старшины, кардинала Бурбонского, судьи, Маргариты Австрийской, сержантов с жезлами, холода, жары, дурной погоды, Парижского епископа, папы, шутов, колонн, статуй, запертой двери, открытого окна. Все это очень забавляло затесавшихся в толпу студентов и слуг, старавшихся еще больше подзадорить недовольных, раздражая их, словно булавочными уколами, язвительными остротами и насмешками. Особенно отличалась одна группа веселых забияк, которые, выбив в окне стекла, бесстрашно уселись на подоконник и оттуда осыпали насмешками попеременно то толпу на площади, то толпу в зале. По их оживленным жестам, звонкому хохоту, по тому, как весело перекликались они через весь зал с товарищами, видно было, что эти молодые люди не скучают и не томятся, как остальная публика, и что это зрелище вполне их удовлетворяет в ожидании другого. — Клянусь душой, это вы, Грэхэм Снéппе де Молендино! — закричал один из них другому, у которого в темных глазах присутствовала лукавость, так хорошо идущая с его очерченным, но еще юношеским лицом и выразительным подбородком с ямочкой, примостившемуся на орнаменте капители. — Недаром вам дали прозвище "Мельник", ваши руки и ноги и впрямь походят на четыре крыла ветряной мельницы. Давно вы здесь? Вышеописанный юноша фыркнул, заблестев в лучезарной улыбке ровными зубами. На щеках выступили ямочки. Он устроился поудобнее, оборачиваясь в сторону окликнувшего. — Адриан, я тебя умоляю, зови меня просто Грэм! — Как скажешь, просто Грэм, — по зале прошелся хохот остальных юношей — ну так давно сидишь? Грэм вздохнул, — По милости дьявола, пятый час. Мне обязаны зачесть это в чистилище. Ещё в семь утра я слышал, как восемь певчих сицилийского короля начали петь раннюю обедню в капелле. — Отличные певчие! — поддержал беседу Адриан, ухмыльнувшись гаденько — Голоса их, пожалуй, еще пронзительнее их остроконечных колпаков. Только, прежде чем служить обедню святому Иоанну, не мешало бы осведомиться, приятно ли святому королю слушать их гнусавую латынь с провансальским акцентом. — И все это сделано для того, чтобы эти проклятые сицилийские певчие могли зашибить деньгу! — резко крикнула старуха из теснившейся под окном толпы. — Скажите на милость! Тысячу ливров за одну обедню! Так еще из налога с продажи морской рыбы на парижских рынках! — Помолчи, старуха! — сказал важный толстяк, зажимавший себе нос, ибо стоял он у рыбной лавки. — Обедню надо было отслужить. Разве тебе хочется, чтобы король опять заболел? — Ловко сказано, господин Жиль Лекорню, придворный меховщик! — закричал русый голубоглазый школяр, прицепившийся к капители. Раздался оглушительный взрыв хохота. Смеялись даже взрослые. — Лекорню! Жиль Лекорню! — кричали студенты — Чего это они гогочут? — продолжал русый с настолько серьезным лицом, что только оно могло заставить смеяться придурковатым неудержимым смехом, присущим лишь индивидуумам возраста, соответствующего периоду полового созревания или умалишенным — Ну да, почтеннейший Жиль Лекорню, брат Жеана Лекорню, придворного судьи, сын Майе Лекорню, главного смотрителя Венского леса. Все они граждане парижа и все до единого женаты. Хохот усилился. Грэм выдохнул, успокаиваясь и перекрикивая толпу — Дружище, ты мне нравишься! Как зовут, откуда? Оказавшийся довольно высоким школяр шутливо поклонился, продолжая держаться за край орнамента арки, рискуя свалиться, — Кассиус Уоррингто к вашим услугам! Живу неподалеку от Сент-Шапель. — Ну и имечко у тебя, Кассиус! Согласишься откликаться на "Касси", цены тебе не будет! — Хмм...только если позволишь звать тебя Грэхэмом, метр Снеппе. Юноша досадливо вздохнул. — Так и быть, будешь Кассиусом. А это — кивнув в сторону светлого парня с шоколадными глазами, короткой стрижечкой и квадратным лицом, признавшего его ранее — мой сокамерник в Университете, Адриан Пьюси. Тем временем толстый меховщик, не говоря ни слова, старался скрыться от устремленных на него со всех сторон глаз, но только тщетно пыхтел и обливался потом: словно загоняемый в дерево клин, он, силясь выбраться из толпы, достигал лишь того, что его широкое, побагровевшее от досады и гнева лицо только еще сильнее втискивалось между плеч соседей. Наконец один из его соседей, такой же толстый, коренастый и почтенный, как он сам, пришел к нему на выручку: — Возмутительно! — воскликнул он — Как смеют какие-то школяры так издеваться над почтенным человеком!? В мое время их за это отстегали бы прутьями, а потом сожгли бы на костре из этих самых прутьев! Компания школяров расхохоталась — Эй, кто это там ухает? Что за зловещий филин? — Постойте-ка, я знаю его! — воскликнул кто-то, — Это Гораций Слизнорте. — Один из четырех присяжных библиотекарей Университета, общающийся со всеми самодовольными заучками за лишний грош славы в будущем! — подхватил другой. — В этой лавчонке всякого добра по четыре штуки! — крикнул третий.— Четыре нации, четыре факультета, четыре праздника, четыре попечителя, четыре избирателя и четыре библиотекаря. — Ну так это отлично — продолжал Грэм Снеппе, — четырежды наделаем им хлопот! — Слизнорте, мы сожжем твои книги! — Слизнорте, мы поколотим твоего слугу! — Слизнорте, мы потискаем твою жену! — Что за славная толстуха — эта госпожа Долорес! — И притом так свежа и весела, как будто овдовела! — В последний месяц даже похудела... — пробормотал Грэм —..пускай потом и набрала. — Черт побери вас всех! — прорычал Гораций Слизнорте. Усы того словно подобрались, скучевавшись жёсткими пучками от негодования. — Замолчи, Гораций, а не то я свалюсь тебе прямо на голову, — сказал Грэм, все еще вися на своей капители. Гораций поднял глаза, как бы смерил взглядом высоту капители, определил приблизительный вес плута и, помножив его в уме на квадрат скорости, замолчал. — Так-то лучше,— злорадно проговорил Грэм, торжествуя победу. — Я бы непременно это сделал, хоть и прихожусь родным братом архидьякону. — Что за жалкое начальство сидит у нас в Университете! — возмутился один из школяров, продвигая свою мысль, никак не связанную с разговором — Они даже не подумали ознаменовать наши привилегии в такой день, как сегодня! В Городе — потешные огни и майское дерево, здесь, в Сите, — мистерия, избрание папы шутов и фландрские послы, а у нас в Университете — ничего! — А между тем на площади Мобер хватило бы места!, — заметил один из студентов, сидевших на подоконнике. — Долой ректора, избирателей и попечителей! — крикнул Грэм. — Устроим сегодня иллюминацию из книг метра Горация, — вторил ему Кассиус. — И из пюпитров писцов! — подхватил его сосед. — И из жезлов надзирателей! — И из плевательниц деканов! — И из шкафов прокуроров! — И буфетов экономов! — И скамеек ректора! — Долой! — пропел им в тон Грэм. — Долой Слизнорте, надзирателей и писцов! Теологов, медиков и докторов богословия! Попечителей, избирателей и ректора! — Настоящее светопреставление! — пробормотал Слизнорте, затыкая уши. — Вот, кстати, и ректор! Вот он пересекает площадь! — крикнул один из сидевших на окне. Все устремили глаза на площадь. — Неужели это в самом деле наш достопочтенный ректор, метр Тибо? — спросил Грэм Снеппе Мельник; повиснув на одном из внутренних столбов. Со своего места он не мог видеть того, что происходило на площади. — Да, да! — ответили ему остальные.— Это он сам, ректор Тибо! И действительно, ректор и все университетские сановники двигались процессией перед послами и в настоящую минуту пересекали дворцовую площадь. Сидевшие на окне школяры встретили их саркастическими выкриками и насмешливыми рукоплесканиями. Ректору, ехавшему впереди, достался первый оглушительный залп. — Здравствуйте, господин ректор! Эй! Да здравствуйте же! — Как попал сюда этот старый игрок? Как он решился расстаться со своими костяшками? — Смотрите, как он подпрыгивает на муле. А ведь, право же, у мула уши короче, чем у него самого! — Здравствуйте, господин ректор Тибо! Tybalde aleator!.Старый дурак! Старый игрок! — Храни вас Бог! Ну как, сегодня ночью вам часто выпадало двенадцать очков? — Что за отвратительная рожа — бледная, испитая, помятая! А все страсть к азартной игре! — Куда это вы трусите, Тибо, Tybalde ad dados, повернувшись задницей к Университету, а лицом к городу? — Он, наверное, едет искать квартиру в улице Тиботодэ! — крикнул Грэм Мельник. Вся компания захохотала, аплодируя и раз за разом повторяя каламбур. — Вы, значит, хотите поселиться в улице Тиботодэ, ведь так, господин ректор, старый хрыч?! Потом наступила очередь прочих сановников Университета. — Долой надзирателей! Долой жезлоносцев! — Скажи, Невилл Долгопупсен, а это кто такой? — Это Гилдероу Лохарт, гилберт из Солиако, канцлер Отенского колежа. — Постой, вот мой башмак. С твоего места удобнее, запусти ка ему в рожу! — Saturnialitias mittimus ecce nuces! — крикнул Долгопупсен, швырнув ботинок так далеко, как мог. С улицы раздалось приглушённое елейное «ох!», студенты захохотали, рукоплеща Долгопупсену. — Долой шестерых богословов с их белыми стихарями! — Так это богословы? А я думал, что это шесть белых гусей, которых святая Женевьева пожертвовала городу... — Долой медиков! — Долой диспуты на заданные и выбранные по желанию темы! — А! Вот казначей святой Женевьевы, швырну-ка в урода своей шапкой! Немало он мне насолил! Он отдал мое место у нормандцев маленькому Асканио Фальцаспада из провинции Бурж, потому что он итальянец! — Это несправедливо! — закричали все студенты. — Долой казначея святой Женевьевы! — Эй! Филиус Флитво! Эй! Квиринус Квирель! — Ко всем чертям покровителя немецкой нации! — И капелланов Сент-Шапель вместе с их серыми меховыми плащами. — Seu de pellibus grisis furratis! — Ого! Магистры искусств! Вон они, черные мантии! Вон они, красные мантии! — Позади ректора получается недурной хвост. — Право же, можно подумать, что это венецианский дож идет обручаться с морем! — Гляди, Грэм! Каноники святой Женевьевы! — К черту монахов! — Отец Сметвик! Доктор Гиппократ Сметвик! Кого вы ищете, Чиару Лобоско? — Она живет на улице Глатиньи! — Она греет постель смотрителю публичных домов! — Она выплачивает свои четыре денье quatuor denarios, — Aut unum bombum. — Вы хотите сказать — по каждому носу платит?? — Смотрите! Это едет Родольфус Лестранже, попечитель Пикардии, а сзади сидит его жена! — Post equitem sedet atra cura. Ну и патлы у неё! Осторожнее, уважаемые: учует человеченку — не убежишь; Мгновенно обратит в камень. — Крепитесь, Родольфус! — Доброго утра, господин попечитель! — Покойной ночи, госпожа попечительница! Мадам Лестранже с глубоким декольте, разодетая в дорогие юбки и сетки, посмотрела на них мрачным, холодным взглядом, расплывшись в хищной улыбке во все тридцать два гнилых зуба и помахивая кончиками пальцев. Студенты загудели насмешливо, и та фыркнула в ответ, отворачиваясь и поправляя тонкой рукой в чёрной сетчатой перчатке тëмно-каштановый кудрявый, выбившийся локон из башни волос на голове. — Вы посмотрите, какая красавица! За сколько ливров помогли бы этой парочке заделать наследника? У них самих как-то не идëт...Долгопупсен, ты чего раскраснелся? — Какие счастливцы,— им видно все! — со вздохом проговорил Грэм Мельник, все еще цепляясь за завитки своей капители. Между тем библиотекарь университета Гораций Слизнорте нагнулся к уху придворного меховщика Жиля Лекорню. — Ну, право же, сударь, пришел конец света! — сказал он.— Никогда еще не видано было такой распущенности студентов. А всему виной эти проклятые новые изобретения — пушки, кулеврины, бомбарды, а в особенности книгопечатание — эта новая немецкая чума! Не будет больше ни рукописных сочинений, ни книг. Да, книгопечатание убивает книжную торговлю. Пришел конец мира! — Верно, верно! Это видно уж по тому, как активно стал расходиться бархат, — заметил меховщик. Но тут пробило двенадцать. — А! — в один голос воскликнула вся толпа. Студенты замолчали; в зале поднялась страшная суматоха. Головы задвигались, ноги зашаркали, люди начали оглушительно кашлять и сморкаться; каждый старался пригладиться, примоститься, устроиться поудобнее; затем наступила глубокая тишина. Все шеи вытянулись, все рты раскрылись, все глаза устремились к мраморной площадке. Но там не было никого. Только четыре сержанта, вытянувшись в струнку, продолжали стоять неподвижно, как раскрашенные статуи. Все взгляды обратились к эстраде, приготовленной для посольства; дверь была затворена, и эстрада пуста. Вся эта толпа ждала с самого утра, полдня, посольства и мистерии. Но лишь один полдень настал вовремя. Это было уже слишком! Подождали одну, две, три, пять минут, четверть часа — никто не появлялся. Помост пустовал, сцена безмолвствовала. Нетерпение начало сменяться гневом. Послышались недовольные возгласы — правда, еще негромкие — и сдержанный гул голосов: «Мистерию! Мистерию!» Возбуждение росло. Гроза, пока еще вызывавшая лишь ропот, готова была разразиться каждую минуту. Грэхэм Мельник был первым, вызвавшим вспышку молнии. — Мистерию, и к черту фландрцев! — крикнул он во всю глотку, обхватившись покрапче за орнамент, чтобы ненароком не свалиться. Толпа принялась рукоплескать. — Мистерию! Мистерию! А Фландрию к черту! — повторила толпа. — Подать Мистерию, при чем немедля! — продолжал Мельник — а то, пожалуй, придется нам для развлечения и в назидание повесить главного судью. — Верно! И для начала повесим его стражу — завопила толпа. Поднялся невообразимый шум. Четыре несчастных сержанта побледнели и переглянулись. Народ двинулся на них, и им уже чудилось, что под его напором прогибается и поддается хрупкая деревянная балюстрада, отделявшая их от зрителей. То была опасная минута. — Вздернуть их! Вздернуть! — кричали со всех сторон. Вдруг ковер, закрывавший вход в одевальную, откинулся, и показался человек, один вид которого усмирил толпу и, словно по волшебству, превратил ее гнев в любопытство. — Тише! Тише! — раздались отовсюду голоса. Вошедший неуверенно и боязливо шел по площадке, ежеминутно кланяясь. И чем ближе он подходил к краю, тем ниже становились его поклоны и тем больше были они похожи на коленопреклонение. Между тем шум мало-помалу затих. Остался только тот легкий гул, который всегда стоит над замолчавшей толпой. — Господа горожане и госпожи горожанки! — сказал вошедший.— Нам предстоит высокая честь декламировать и представлтять в присутствии его высокопреосвященства кардинала превосходную моралитэ под названием "Праведный суд Пресвятой Девы Марии". Я буду играть Юпитера. Его преосвященство сопровождает в настоящую минуту достопочтенное посольство герцога Австрийского, которое несколько замешкалось, слушая приветственную речь господина ректора Университета у ворот Боде. Как только прибудет его преосвященство господин кардинал, мы тотчас же начнем представление. Нет сомнения, что только вмешательство самого Юпитера и помогло спасти четырех несчастных сержантов. Кроме того, костюм Юпитера был очень красив и немало способствовал успокоению толпы, так как привлек всеобщее внимание. Юпитер был в латах, обтянутых черным бархатом, прикрепленным золотыми гвоздиками; на голове его была шапочка, украшенная серебряными вызолоченными шишечками. И если бы толстый слой румян не покрывал верхней части его лица, а густая рыжая борода не закрывала нижней; если бы он не держал в руках позолоченной картонной трубки, усеянной блестками и мишурой, в которой опытный глаз сейчас же узнал бы молнию; если б не его ноги, обтянутые телесным трико и перевитые на греческий манер лентами, — то он строгостью своей осанки мог бы поспорить с любым бретонским стрелком из отряда герцога Беррийского. Толпа несколько затихла, однако вновь разбушевалась из за сказанных после слов...