Notre Dame de Paris: Fate

Дракоций пошел наугад за цыганом. Он видел, как тот повернул со своей козочкой на улицу Ножовщиков, и тоже свернул туда. «Отчего бы и не пойти? — подумал он, — вознесу молитвы о прощении и попрошу приютить». Макривье, искушенный философ парижских улиц, заметил, что мечтательное настроение чаще всего приходит, когда следуешь в те места, о которых ранее не знал. Это добровольное отречение от своей воли, подчинение своему телу и душе, — всё это нравилось Дракоцию, наделенному крайне неустойчивым и сложным умом, который совмещал все крайности, колебался между всеми человеческими склонностями и подовлял одну при помощи другой. Он сам охотно сравнивал себя с гробом Магомета, который два магнита тянут в противоположные стороны и который вечно колеблется между высью и бездной, между падением и взлетом, между зенитом и надиром. Одним словом, человек, не знающий, где ему переночевать, охотно следует за прохожими, а Дракоций был большим любителем такого рода приключений. Итак, он шел, задумавшись, за молодым парнем, который ускорил шаг и заставлял бежать свою козочку, видя, что все люди расходятся по домам и таверны запираются. Все остальные лавки были закрыты в этот день. «Ведь живет же он где-нибудь, — думал Макривье. — у цыган доброе сердце. Кто знает?..» Многоточие, которое он мысленно ставил после этого вопроса, таило за собой что то недосказанное и, по-видимому, очень приятное. Например, он бы не отказался от сытного ужина... Время от времени, когда он проходил мимо групп горожан, возвращавшихся домой и запиравших за собою двери, обрывки их разговоров, долетавшие до него, прерывали цепь его мечтаний. Вот встретились на улице два старика. — А какой холод-то сегодня, мэтр Бинсе! — произнес один. (Макривье знал об этом с самого начала зимы.) — Ваша правда, мэтр де Мимси-Дельфингтон, — отвечал другой. — Видно, нам опять предстоит такая же лютая зима, как три года тому назад, в восьмидесятом году, когда охапка дров стоила восемь солей! — Это что, мэтр Бинсе! А помните зиму тысяча четыреста семидесятого года, когда морозы стояли с Мартинова дня и до самого Сретения, — да такие морозы, что у секретаря парламента через каждые три слова замерзали на пере чернила! И из-за этого нельзя было вести протокол. Вот две соседки, сутулая и с длинной шеей болтают, стоя у окон с зажженными свечами, потрескивающими от тумана: — Слышали вы, какое несчастье случилось сегодня, госпожа Дурсле? Рассказывал вам супруг? — Нет, госпожа Фигге. А что же такое случилось? — Лошадь нотариуса Элфиаса Дожа испугалась фламандцев с их свитой и сбила с ног Жона Долиша, облата целестинских монахов. — Да вы что?? -- казалось, шея второй вытянулась еще сильнее от слов соседки. Явно сплетница. — Истинная правда. — Лошадь горожанина! Это уж слишком. Еще будь это кавалерийская лошадь — куда ни шло! Окна захлопнулись. Но Макривье все-таки терял нить своих мыслей. К счастью, он скоро опять находил ее благодаря цыгану и Гарми, двум нежным, грациозным, прелестным созданиям, шедшим впереди. Он любовался её маленькими ножками, её стройными формами и грациозными движениями, и эта прелесть практически сливалась со своим зеленоглазым хозяином. Отчего то он был уверен, что козочка в человеческой ипостаси была бы невероятно кудрявой, с волосами такими же по цвету, как и её шёрстка. Глаза бы были умными, орехового цвета, и, возможно, у нее выделялись бы передние зубы...но ах! Это было так неважно. Между тем улицы с каждой минутой становились все темнее и пустыннее. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как прозвучал колокольный сигнал тушить огни, и теперь только изредка попадался на улице прохожий или светился где-нибудь в окне огонек. Макривье, следуя за цыганом в запутанный лабиринт улиц, перекрестков и глухих переулков, которые окружают старинное кладбище Невинных и походят на моток ниток, перепутанный кошкой. «Этим улицам не хватает логики!» — думал Дракоций, путаясь в бесчисленных поворотах, которые, казалось ему, приводили опять на то же место. Но юноша, очевидно, хорошо знал эту местность; он без малейшего колебания шел вперед, все ускоряя шаг. Что же касается Макривье, то он совсем сбился с толку и не мог бы сказать, куда попал, если бы не заметил на повороте одной улицы восьмиугольного позорного столба Рыночной площади, сквозная верхушка которого резко выделялась своей черной резьбой на освещенном окне одного из домов улицы Верделе. Юноша давно уже заметил, что его преследуют, и несколько раз с беспокойством оглянулся назад. Один раз он даже остановилась и, воспользовавшись светом, проникавшим из полуотворенной двери булочной, внимательно оглядел Дракоция Макривье с головы до ног. После этого осмотра он сделал недовольную гримасу, которую Макривье уже видел раньше. — Эй ты! Чего тебе?! Эта гримаска — в этом не могло быть сомнения — выражала презрение и насмешку. А потому Макривье немножко замедлил шаг и, опустив голову, стал считать камни мостовой, следуя за парнем уже на некотором отдалении. Не успел тот решиться на объяснение, как цыган уже пропал у него из виду и он услыхал его задушенный крик, более похожий на оханье. Макривье побежал в его сторону так быстро, как только мог. Улица была окутана мраком. К счастью, на углу, около статуи Пресвятой Девы, горела в железном фонаре пропитанная маслом светильня, и при ее слабом свете Дракоций увидел цыгана, пытающего отбиться от какого-то низкого и уж очень сильно раздающегося в плечах мужчины, пытавшегося зажать ему рот. Бедная перепуганная козочка опустила рога и жалобно блеяла. — Стража, сюда! — крикнул Дракоций и смело бросился вперед. В этот же момент произошло сразу несколько событий. Цыган вырвался из крепких лапищ мужчины, развернулся и ударил того по голени, отскакивая и выуживая из под полы набедренного платка кинжал, направив его прямо на...горбуна. Да, это оказался именно он, а Макривье, уже подбежавший совсем близко для подмоги, обомлел. Рональд, с покрасневшим от злости лицом, подошел к нему, одним ударом сбил его с ног и быстро скрылся в темноте улиц. Макривье охнул и упал на землю, в глазах у него потемнело. В этот момент из-за угла появился какой-то всадник. Этим всадником, как стало видно по его наружности, оказался капитан королевских стрелков, вооруженный с головы до ног и с обнаженной саблей в руке. Следом за своим начальником ехало человек пятнадцать вооруженных палашами стрелков. То был небольшой отряд королевских стрелков, посланных в ночной объезд по распоряжению парижского прево мессира Корнелиуса Фадже. Капитан убрал саблю и протянул руку загнанно дышащему юноше, но тот не без подозрения посмотрел на того, разве что кинжал всадил обратно в ножны. Капитан ухмыльнулся, приподняв этим кончик своих ухоженных усов и спешился, клацнули доспехи, а длинные, словно выбеленные волосы до самых лопаток — а то и ниже —упали волной вслед за ним. Цыган изучал высокого сероглазого мужчину перед собой, положив руки тому на плечи, пристально посмотрев несколько секунд. Во тьме улиц, рядом с этим высоким, лоснящимся блондином, юноша вполне мог бы сойти за деву. Он же первым и нарушил молчание, — Как вас зовут, господин стрелок? Тот махнул элегантной рукой, указывая своим стрелкам продолжать патруль. Те ускакали дальше. — Капитан Люциан де Малфус к вашим услугам, мой хороший, — приосанившись, ответил офицер своим гордым, ровным голосом. — Я Эстебан — промолвил юноша. И в то время как капитан самодовольно крутил усы, цыган гибкой змейкой отстранился и подбежал к лежащему на земле Макривье, присев рядом на корточки. — В чем дело, месье, это он вас так напугал? — спросил стрелок, подходя со спины совсем близко. — Нет, что вы, — ответил Эстебан — это он позвал стражу, пока я был...несколько занят борьбой. Офицер заинтересованно хохотнул, — Я заметил лишь немногое. Стоит ли мне разыскать мерзавца? Опишите только. Цыган задумчиво смотрел перед собой несколько секунд, а после вздохнул. — Знаете, господин, я совсем не запомнил, как он выглядел. — Что ж. В таком случае, я всегда настороже. Только крикните. Расплывшись в культурной улыбочке, в какой расплывались аристократы, обещая удачную сделку. Эстебан приложил руку ко лбу другого блондина, не статного и лежащего на мостовой. — Холодный совсем...но пульс есть. В этот момент Макривье сам раскрыл глаза, уставившись на цыгана на корточках и мужчину, нависшего над цыганом. — О! Молодой танцор улыбнулся и поднялся на ноги, некоторое время смущенно топчась на месте, а потом подняв взгляд своих зеленых глаз. — Ах, моншер де Малфус, — капитану явно понравилось такое обращение — будете ли вы так добры развезти меня и этого парня по домам? — моншер поник. — Я то не против, мой милый, но служба зовет...так что я могу подвезти только вас. Уверен, этот молодой человек живет в другом конце города. Я видел его буквально на днях рядом с аббатством святой Женевьевы. (Макривье всегда сторонился этого места). Цыган взглянул на Дракоция — А вы что скажете, мессир? Где вы живете? Макривье поднялся, отряхиваясь. — По правде сказать, у меня нет дома и я хотел попросить ночлега у вас. Капитан за спиной танцора совсем скис. — Вот видите, мэтр де Малфус, — обернувшись. Капитан сразу натянул улыбочку. — Отвезите нас пожалуйста к окраине Двора чудес. Капитан вздохнул и вскочил в седло. — Присаживайтесь. Макривье досталось место на заду коня, Эстебан же оказался в плену крепкой шеи жеребца и такой же груди капитана. Хмурый Макривье, которому, так уж и быть, разрешили схватиться за седло, был вынужден слушать кокетства этих двоих. — Неужели такой чудесный юноша живет среди нищих и бродяг? — капитан предпочитал не замечать Дракоция. — Как видите, господин стрелок. — хлопая густыми ресничками, отбрасывавшими тени на его щеки, когда они скакали мимо очередной лампы. — О, прошу, зовите меня Люциан. — Разве можно?? — Да. А лучше вообще Люц. Слышался тихий хохоток. — Как скажете, Люциан. — А не поинтересуетесь ли, отчего меня так зовут?? — Звучит как имя какого-то бога. — Ну что вы, милый, нет на свете таких богов. "Лю" это сокращение от "лютого", циан же это такой цвет. Лютый циан. — Какое красивое имя! — А ваше имя, прекрасный мой, должно быть, испанское? Юноша кивнул смущенно. — Меня так назвала моя...матушка. Она говорила, что оно означает ум и интеллигентность, или же "венчанный" от греческого имени Стефанос. — Прекрасное имя. Дракоций попытался выглянуть из за широкого плеча капитана — А какое у тебя имя? Наступила тишина. Макривье понял, что ему не рады, насупился и начал изучать улицы. Двое еще о чем-то говорили, но он не слушал.   Едва он оглядел длинную, отлогую, немощенную и чем дальше, тем все более грязную и крутую улочку, как заметил нечто весьма странное. Улица отнюдь не была пустынна: то тут, то там вдоль нее тащились какие-то неясные, бесформенные фигуры, направляясь к мерцавшему в конце ее огоньку, подобно неповоротливым насекомым, которые ночью ползут к костру пастуха, перебираясь со стебелька на стебелек.     Разглядев одну из них он увидел, что это был жалкий калека, который передвигался, подпрыгивая на руках, словно раненый паук-сенокосец, у которого только и осталось что две ноги. Когда все трое на коне проходили мимо паукообразного существа с человечьим лицом, оно жалобно затянуло: — La buona mancia, signer! La buona mancia! После того, как они миновали паука, капитан остановился. — Достаточно близко, мой хороший? — Достаточно, монсеньор. — В таком случае, я заслужил небольшой подарок??  —...Ах да, благодарю.     С этими словами юноша соскочил с коня и быстро вытянул за собой Дракоция, пытавшегося понять, что же сказал тот калека, устремившись прочь и ведя за собой того. Козочка Гарми, все это время скакавшая за ними, тоже подтянулась. Макривье переключил свое молчаливое внимание на неё.   Капитан всё это время смотрел тем вслед, самодовольно накручивая ус. Когда, наконец, те скрылись за углом, он развернул коня и поскакал прочь. — Какой гордый юноша.      

***

Макривье плёлся за цыганом, враз помрачневшим после того, как они слезли с коня капитана. — Самодовольный индюк. — вынес тот вердикт. — А я Дракоций. Дракоций Макривье. Цыган не оценил шутки и оглядел того с головы до ног. — Зачем ты преследовал меня? Мимо продолжали идти бедняки и калеки, но видя, с кем был Дракоций, перестали требовать милостыню в своих настырных повадках. — Сказал же, хотел попросить ночлега. — Мог бы и окликнуть, а не тащиться за мной. Дракоций потупил взгляд, Цыган вздохнул. — Я Эстебан. — А! Так вот что значили возгласы всей этой черни! Они променяли мою великолепную мистерию на танцы у костра, из за чего мой карман отныне пуст! Эстебан дернул краешком губ. — Что ж, видимо, мои извороты куда интереснее. Впрочем, можешь не объясняться. Мне неинтересны все эти фламандцы с дофинами. Некоторое время молчали. И по мере этого наши танцор и поэт углублялись в переулок, а вокруг них все возрастало число безногих, слепцов, паралитиков, хромых, безруких, кривых и покрытых язвами прокаженных: одни выползали из домов, другие из ближайших переулков, а кто из подвальных дыр, и все, рыча, воя, визжа, спотыкаясь, по брюхо в грязи, словно улитки после дождя, устремлялись к свету. Вокруг Эстебана все расступались, Дракоцию же приходилось обходить хромых и перескакивать через безногих. Они достигли конца улицы. Она выходила на обширную площадь, где в ночном тумане были рассеяны мерцающие огоньки. Макривье пораженно оглядывался. Он и в самом деле оказался в том страшном Дворе чудес, куда в такой поздний час не заглядывал ни один порядочный человек; в том магическом круге, где бесследно исчезали городские стражники и служители Шатле, осмелившиеся туда проникнуть; в квартале воров — этой омерзительной бородавке на лице Парижа; в клоаке, откуда каждое утро выбивался и куда каждую ночь вливался выступавший из берегов столичных улиц гниющий поток пороков, нищенства и бродяжничества; в том чудовищном улье, куда каждый вечер слетались со своей добычей трутни общественного строя; в том своеобразном госпитале, где цыган, расстрига-монах, развращенный школяр, негодяи всех национальностей — испанской, итальянской, германской, всех вероисповеданий — иудейского, христианского, магометанского и языческого, покрытые язвами, сделанными кистью и красками, и просившие милостыню днем, превращались ночью в разбойников. Словом, они сейчас проходили в громадной гардеробной, где в ту пору одевались и раздевались все лицедеи бессмертной комедии, которую грабеж, проституция и убийство играют на мостовых Парижа.      Это была обширная площадь неправильной формы и дурно вымощенная, как и все площади того времени. На ней горели костры, а вокруг костров кишели странные кучки людей. Люди эти уходили, приходили, шумели. Слышался пронзительный смех, хныканье ребят, голоса женщин. Руки и головы этой толпы тысячью черных причудливых силуэтов вычерчивались на светлом фоне костров. Изредка там, где, сливаясь со стелющимися по земле густыми гигантскими тенями, дрожал отблеск огня, можно было различить пробегавшую собаку, похожую на человека, и человека, похожего на собаку. В этом городе, как в пандемониуме, казалось, стерлись все видовые и расовые границы. Мужчины, женщины и животные, возраст, пол, здоровье, недуги — все в этой толпе казалось общим, все делалось дружно; все слилось, перемешалось, наслоилось одно на другое, и на каждом лежал общий для всех отпечаток.       Несмотря на свою растерянность, Дракоций при колеблющемся и слабом отсвете костров разглядел вокруг всей огромной площади мерзкое обрамление, образуемое ветхими домами, фасады которых, источенные червями, покоробленные и жалкие, пронзенные одним или двумя освещенными слуховыми оконцами, в темноте казались ему собравшимися в кружок огромными старушечьими головами, чудовищными и хмурыми, которые, мигая, смотрели на шабаш.     То был какой-то новый мир, невиданный, неслыханный, уродливый, пресмыкающийся, копошащийся, неправдоподобный. Все сильнее цепенея от страха, оглушенный блеющей и лающей вокруг него толпой, злополучный Дракоций пытался собраться с мыслями и припомнить, не суббота ли нынче. Но усилия его были тщетны: нить его сознания и памяти была порвана, и, сомневаясь во всем, колеблясь между тем, что видел, и тем, что чувствовал, он задавал себе неразрешимый вопрос: "Если я существую, — существует ли все окружающее? Если существует все окружающее, — существую ли я?".    Он вцепился в руку идущего рядом Эстебана, загнанно дыша. Тот посмотрел на него с толикой сочувствия.          Внезапно к ним подскочили двое низкорослых и коренастых. То были прозревший слепой и вставший безногий. Оба они были рыжими, веснусчатыми копиями друг друга и также говорили последовательно. — Малыш-Эстебан, кто это... —...с тобой?   Дракоций испуганно переводил взгляд с одного на второго, со второго на третьего, с третьего на Гарми, с Гарми на Эстебана и по новой. — Это Дракоций Макривье, автор сегодняшней оперы. — ответил им юноша. — Мистерии — поправил вышеназванный. — Ну да не суть. Он не получил деньги за свою постановку и ему негде ночевать, так что я веду его к себе.   Близнецы (судя по всему) переглянулись и хмыкнули. — Ну ты даешь, дружище! Вот только стоит отвести его к королю, дабы не было проблем. — Если ты понимаешь, о чем мы.   Эстебан задумчиво закусил губу, вздохнув. — Пожалуй, вы правы. Иначе Сирьюс может не так понять. Идем, Дракоций. «Пресвятая дева — подумал Макривье — я уверен, что здешний король — самый настоящий, неметафорический козел.»   Однако имя ему показалось знакомым. Проходя по ужасной площади, он почувствовал, что его мысли прояснились. Вскоре ощущение реальности вернулось к нему, и он стал привыкать к окружающей обстановке. Вначале фантазия поэта, а может быть, самая простая, прозаическая причина — его голодный желудок породили что-то вроде дымки, что-то вроде тумана, отделявшего его от окружающего, — тумана, сквозь который он различал все лишь в сумерках кошмара, во мраке сновидений, придающих зыбкость контурам, искажающих формы, скучивающих предметы в груды непомерной величины, превращающих вещи в химеры, а людей в призраки. Постепенно эта галлюцинация уступила место впечатлениям более связным и не таким преувеличенным. Вокруг него как бы начало светать; действительность била ему в глаза, она лежала у его ног и мало-помалу разрушала грозную поэзию, которая, казалось ему, окружала его. Ему пришлось убедиться, что перед ним не Стикс, а грязь, что его обступили не демоны, а воры. Наконец, вглядевшись с большим хладнокровием в эту оргию, он понял, что попал не на шабаш, а в кабак.     Двор чудес и был кабак, но кабак разбойников, весь залитый не только вином, но и кровью.     Когда все они впятером, он, Эстебан, Гарми и рыжие близнецы дошли, то представившееся его глазам зрелище отнюдь не было способно вернуть ему поэтическое настроение: оно было лишено даже поэзии ада. То была самая настоящая прозаическая, грубая действительность питейного дома. Вокруг большого костра, пылавшего на широкой круглой каменной плите и лизавшего огненными языками раскаленные ножки тагана, на котором ничего не грелось, были кое-как расставлены трухлявые столы, очевидно, без участия опытного лакея, иначе он позаботился бы о том, чтобы они стояли параллельно или по крайней мере не образовывали такого острого угла. На столах поблескивали кружки, мокрые от вина и браги, а за кружками сидели пьяные, лица которых раскраснелись от вина и огня. Толстопузый весельчак чмокал дебелую обрюзгшую девку. "Забавник" (на воровском жаргоне — нечто вроде солдата-самозванца), посвистывая, снимал тряпицы со своей искусственной раны и разминал запеленатое с утра здоровое и крепкое колено, а какой-то хиляк готовил для себя назавтра из чистотела и бычьей крови "христовы язвы" на ноге. Через два стола от них "святоша", одетый как настоящий паломник, монотонно гнусил "тропарь царице небесной". Неподалеку неопытный припадочный брал уроки падучей у опытного эпилептика, который учил его, как, жуя кусок мыла, можно вызвать пену на губах. Здесь же страдающий водянкой освобождался от своих мнимых отеков, а сидевшие за тем же столом воровки, пререкавшиеся из-за украденного вечером ребенка, вынуждены были зажать себе носы.    Всюду слышались раскаты грубого хохота и непристойные песни. Люди судачили, ругались, твердили свое, не слушая соседей, чокались, под стук кружек вспыхивали ссоры, и драчуны разбитыми кружками рвали друг на друге рубища.    Огромная для своего вида чёрная собака сидела у костра, поджав пушистый хвост, и пристально глядела на огонь. При этой оргии присутствовали дети. Украденный ребенок плакал и кричал. Другой, четырехлетний карапуз, молча сидел на высокой скамье, свесив ножки под стол, доходивший ему до подбородка. Еще один с серьезным видом размазывал пальцем по столу оплывшее со свечи сало. Наконец четвертый, совсем крошка, сидел в грязи; его совсем не было видно за котлом, который он скреб черепицей, извлекая из него звуки, от коих Страдивариус упал бы в обморок.    Возле костра возвышалась бочка, а на бочке восседал нищий. Это был король на троне.     Вся компания подтащила к бочке онемевшего и остолбеневшего,ловно испуганный козëл, Макривье, и на одну минуту дикий разгул затих, только ребенок продолжал скрести в котле.    Дракоций не смел вздохнуть, не смел поднять глаза. — Hombre, quila lu sombrero! — сказал, посмеиваясь, один из близнецов, и, прежде чем Дракоций успел сообразить, что это могло означать, с него стащили шляпу. Это была плохонькая шляпенка, но она могла еще пригодиться и в солнце и в дождь. Дракоций вздохнул.     Король с высоты своей бочки смотрел на того некоторое время, а затем строгим басом спросил:  — Это что еще за прощелыга? Дракоций вздрогнул. Этот голос, измененный звучащей в нем угрозой, все же напоминал ему другой голос — тот, который нынче утром нанес первый удар его мистерии, прогнусив во время представления: «Подайте Христа ради!» Макривье поднял глаза. Перед ним действительно был тот самый, как его назвал тот гадкий школяр, Сирьюс Блак.        Несмотря на знаки королевского достоинства, на Сирьюсе Блаке было все то же рубище. Но рана на его руке уже исчезла. Он держал плетку из сыромятных ремней, употреблявшуюся в те времена пешими стражниками, чтобы оттеснять толпу, и носившую название "метелки". Голову Сирьюса венчал убор с подобием валика вместо полей, так что трудно было разобрать, детская это шапочка или царская корона.     Узнав в короле Двора чудес нищего из большой залы Дворца, Дракоций, сам не зная почему, приободрился. — Мэтр... — пробормотал он. —Монсеньор... Сир... Как вас прикажете величать? — вымолвил он, наконец, достигнув постепенно высших титулов и не зная, вознести его еще выше или же спустить с этих высот. — Величай меня, как угодно, — монсеньор, ваше величество или приятель. Только не мямли. Что ты можешь сказать в свое оправдание? — спросил Блак, поглаживая по голове здоровенного черного пса, ранее гревшегося у костра, а теперь пристроившегося поближе к хозяину.     «В свое оправдание?» — Дракоций непонимающе нахмурился. — Я тот самый, который нынче утром...— запинаясь, начал он. — Клянусь Морганой с дьяволом, Мерлином с Артуром и прочими тварями сказаний, — перебил его Сирьюс, — назови свое имя, прощелыга, и все! Слушай. Ты находишься в присутствии трех могущественных властелинов: меня, Сирьюса Блака, короля Алтынного, преемника великого кесаря, верховного властителя королевства Арго; Римуса Гона Льюбина, герцога египетского и цыганского, — вон того желтолицого бледняка, у которого шрамы поперек рожи, — и Гильома Руссо, императора Галилеи, — того толстяка, который нас не слушает и обнимает потаскуху. Мы твои судьи. Ты проник в царство Арго, не будучи его подданным, ты преступил законы нашего города. Если ты не деловой парень, не христарадник или погорелец, что на наречии порядочных людей значит вор, нищий или бродяга, то должен понести за это наказание. Кто ты такой? Оправдывайся! Скажи свое звание. — Увы! — ответил Дракоций. — Я не имею чести состоять в их рядах. Я автор... Его прервал Эстебан. — Постой, Дракоций. Сирьюс, ты не так понял, он со мной. Король сощурился. — Эсти, неужто тебе по нраву блондины? Они же все напыщенные, самодовольные индюки! — Э! Я не то подразумевал...Сирьюс, не позорь меня! — Да иди ты к псам, мелкий поганец. Так что за пацана ты привел к нам? Отчего бы мне его не повесить??     — За что?! — встрял Макривье — Да хоть за смазливость. Не нравишься ты мне, уж больно похож на щиплую версию капитана королевских стрелков. — Сирьюс! — снова встрял Эстебан. Он вздохнул и по новой принялся всё объяснять не без вмешательства самого Дракоция.   Король Алтынный некоторое время задумчиво то чесал острую бородку, то свою костлявую, испрещенную татуировками, как говорится на наш лад, грудь. Вздохнул. — Может всё таки повесим? Эстебан недовольно скрестил руки на груди. — Сирьюс, я сейчас обижусь.   — Ну прости-прости. Я просто искренне не понимаю, на кой он тебе. — Сирьюс... — Я согласен, если он станет одним из нас. Хотя даже так, стоит ему выйти отсюда, отказавшись, его притащат обратно и повесят.   Дракоций раскрыл глаза и сглотнул. — Я согласен! — То-то же, — хмыкнул Сирьюс. В следующее мгновение он посерьезнел, — Итак, ты согласен вступить в братство коротких клинков? — Да, именно в братство коротких клинков, — ответил Дракоций. — Признаешь ли ты себя членом общины вольных горожан? — спросил король Алтынный. — Да, признаю себя членом общины вольных горожан. — Подданным королевства Арго? — Подданным королевства Арго. — Бродягой? — Бродягой. — От всей души? — От всей души. — Имей в виду, — заметил король, — что все равно ты будешь повешен. — Черт возьми! Воскликнул поэт. — Разница заключается в том, — невозмутимо продолжал Сирьюс, — что ты будешь повешен несколько позже, более торжественно, за счет главного города Парижа, на отличной каменной виселице и порядочными людьми. это все-таки утешение.  — Да, конечно, — согласился Дракоций.  — У тебя будут и другие преимущества. В качестве вольного горожанина ты не должен будешь платить ни за чистку и освещение улиц, ни жертвовать в пользу бедных, а каждый парижанин вынужден это делать. — Аминь, — ответил поэт. Эстебан настороженно взглянул на него, близнецы к тому моменту уже ушли по своим делам, — я согласен. Я бродяга, арготинец, вольный горожанин, короткий клинок и все, что вам угодно. Всем этим я был уже давно, ваше величество, король Алтынный, ибо я философ. А, как вам известно, et omma in philosophia, omnes in philosopho contmentur. Сирьюс Блак насупился. — За кого ты меня принимаешь, приятель? Что ты там болтаешь на арго венгерских евреев? Я не говорю по-еврейски. Я больше не граблю, я выше этого, я убиваю. Перерезать горло — да, а срезать кошелек — нет! Эстебан вздохнул обреченно, прикрыв глаза ладонью.     С каждым словом голос вспыльчивого короля становился всё выше октава за октавой, а голубые глаза все ярче светились отблесками костра. Дракоций силился вставить какие-то оправдания в этот поток слов, которым гнев придавал все большую отрывистость. — Простите меня, ваше величество, — бормотал он, — я говорил по-латыни, а не по-еврейски. — А я тебе говорю, — с запальчивостью возразил Сирьюс, — что я не еврей, и прикажу тебя повесить, отродье синагоги! Эстебан, на кой черт ты его привел?!       Юноша ухватил Дракоция за руку, и повел прочь, крикнув в след. — Да ты постарел, Сирьюс! Тебе меня молодого не понять, понял, да, собачий ты узел! Прямо мимо головы Эстебана со свистом пролетела плетка из сыромятных ремней, и двое заторопились прочь еще быстрее. Вслед им доносились хохот народа и недовольное бормотание Сирьюса, пнувшего котелок, в котором до этого копался ребенок. Тот с грохотом покатился прочь.         Они некоторое время так и бежали. Ветер и волнение затмили сознание Дракоция, а спустя некоторое время поэт очутился в каморке со сводчатым потолком, уютной и жарко натопленной, перед столиком, который, казалось, только того и ждал, чтобы позаимствовать какой-нибудь снеди из висевшего на стене шкапчика. В перспективе у Дракоция была удобная постель и общество интересного юноши перед которым он, между прочим, так и не извинился. Всё сегодняшнее приключение было похоже на волшебство. Порой, чтобы не совсем оторваться от земли, он, цепляясь за действительность, устремлял упорный взгляд на прорехи своего камзола. Его рассудок, блуждая в фантастических просторах, держался только на этой нити.   Эстебан выдохнул. — Ну, располагайся. Спать будешь на сундуке, завтра разберемся с порядками. Или хочешь сейчас? — Сейчас, по правде сказать, я хочу лишь поужинать. Уж больно насыщенным вышел день.   Скоро на столе очутились ржаной хлеб, кусок сала, сморщенные яблоки и жбан браги. Дракоций с увлечением принялся за еду. Слыша бешеный стук его железной вилки о фаянсовую тарелку, можно было предположить, что все его скопившиеся за день эмоции обратились в аппетит.     Сидя напротив него, парень молча наблюдал за ним, явно поглощенный какими-то другими мыслями, которым он порой улыбался, и его на удивление гладкая рука гладила головку козочки, нежно прижавшуюся к его коленям.     Свеча желтого воска освещала эту сцену обжорства и мечтательности.     Заморив червячка, Дракоций устыдился, заметив, что на столе осталось несъеденным всего одно яблоко.  — А ты не голоден, Эстебан? — спросил он.   Он отрицательно покачал головой и устремил задумчивый взор на сводчатый потолок комнатки. — Эстебан! — окликнул Макривье юношу. Тот, казалось, не слышал. Он повторил громче: — Эстебан!!     Напрасно! Его мысли витали далеко, и голос Дракоция был бессилен отвлечь его от них. К счастью, вмешалась козочка: она принялась тихонько дергать своего хозяина за рукав.    — Что тебе, Гарми? — словно пробудившись ото сна, быстро спросил цыган.    — Она голодна, — ответил за немую прелестницу Дракоций.    Эстебан накрошил хлеба, и козочка грациозно начала его есть с ладони юноши.   Макривье, не дав парню времени снова впасть в задумчивость, подал слово: — Она такая чудесная. — ? — Твоя козочка. Гарми — её полное имя?   Сев поровнее на трехногом табурете, вздохнув. — Гарми проще говорить, а вообще она Гармиона. Ну, или на ваш лад, Гармионе.    Козочка проблеяла что-то нечленораздельное (ещё бы. Процитируй она сейчас Цицерона, в пору было бы вызвать экзорциста). Оба замолчали. Дракоций царапал своим ножом стол, Эстебан улыбался и пристально глядел на стену, словно что-то видел за ней. Вдруг он едва слышно запел:         Quando las pintadas aves       Mudas estan у la tierra....         Оборвав песню, он снова принялся ласкать козочку. — Нет, а все таки какая дивная коза! — Она мне как сестра, — добавил цыган. — Кхм... А почему тебя зовут Эстебан?  — Не знаю.  — А все же?   Он вынул из-за пазухи какой-то маленький обруч, висевший у него на шее на цепочке из зерен лаврового дерева и источавший сильный запах камфары. Обруч был обтянут красным шелком, на котором красовались узорчатые вышивки золотом; посередине была нашита желтая же, скорее даже охровая бусинка, переливавшаяся различными полосами цветов. От темно-коричневого до золотого. Дракоций присмотрелся. По сути это оказался...венец, перевитый из маленьких тугих прутиков. — Может быть, поэтому, — сказал Эстебан. Макривье хотел взять ладанку в руки. Эстебан отстранился. — Не прикасайся к нему! Это амулет. Либо ты навредишь ему, либо он вам.    Любопытство поэта разгоралось все сильнее. — Кто же тебе его дал?    Он приложил палец к губам и спрятал венец обратно под рубашку. Дракоций задавал еще вопросы. — Как связан венец с твоим именем? — Мое имя имеет арабские корни. От их языка Эстебан означает венец. — А зачем он тебе? — Он должен помочь мне найти родителей.   Дракоций смотрел на того заинтересованно. — Ты родился не во Франции? — Я ничего об этом не знаю. — И ты не знаешь, кем были твои родители?    Вместо ответа он запел на мотив старинной песни:       Отец мой орел,       Мать — орлица.       Плыву без ладьи.       Плыву без челна.       Отец мои орел,       Мать — орлица. — Так, — сказал Дракоций. — И сколько же тебе было лет, когда ты приехал во Францию? — Я был совсем ребенком. — А в Париж? — В прошлом году. Когда мы входили в Папские ворота, то над нашими головами пролетела камышовая славка; это было в конце августа; я сказал себе: «Зима нынче будет суровая». — Да, так оно и было, — сказал Дракоций, — мне все время приходилось дуть на пальцы. Вы, значит, обладаете даром пророчества?   Тот прибег к лаконической форме ответа: — Нет. — А тот человек, которого вы называете цыганским герцогом, — глава вашего племени? — Да. — И как же венец должен помочь тебе найти родителей?? Вздохнув. — Всё же очевидно. Венец обмотан ленточками, это каналы к душе. В середину вставлен камень, тигровый глаз. Он является мощным оберегом, усиливающим интуицию. Он сам приведет меня к родным. Дракоций в этом сомневался, но промолчал. Некоторое время висела тишина. — Так, ладно, — Эстебан поднялся, хлопнув в ладоши. — Уже поздно, и нам пора спать. Как я и сказал, сундук в твоем распоряжении, других кроватей нет. А теперь спокойной ночи, мне завтра рано вставать, да и тебе тоже. Дракоций моргнул непонимающе. — Как? Зачем? — А ты что думал? — Хмыкнул юноша, — будешь ждать меня дома с утра до ночи да брюхо набивать? Оставайся со мной, но работай также со мной. А теперь до завтра, спокойной ночи. Уйдя в соседнюю коморку, судя по всему, служившую тому спальней и закрыв дверь. Дракоций вздохнул и взглянул на довольно длинный ларь, стоящий в углу. Его крышка была резная, и это заставило Макривье, когда он на нем растянулся, испытать ощущение, подобное тому, какое испытал Микромегас, улегшись во всю длину на Альпах. — Делать нечего, — сказал он, устраиваясь поудобней на этом ложе. Пришлось смириться. — Ну, удачной мне ночи.....не день а чертовщина.