Синее безумие

В кабинете пахло старыми книгами, благородным деревом, воском для мебели. Запах был нарочито спокойным, призванным умиротворять, но для Шуры Воскресенского он казался густым и удушающим, как предгрозовая тишина. Он сидел в глубоком кожаном кресле, напротив доктора Рубинштейна, и чувствовал себя не в кабинете столичной клиники, а на допросе. Его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, будто ища опоры для рукоятки несуществующего ножа. Рубинштейн Вениамин Самуилович, человек с умными, внимательными глазами за стеклами очков, задавал вопросы. Мягко, ненавязчиво, обходя острые углы. Он говорил о сне, которого у Шуры не было месяцами, о звуках, от которых он вздрагивал на улице, о том, что прячется за постоянной готовностью к бою. — Шура, можешь рассказать о Сирии? О том, что происходило после взрыва на перевале? Шура молчал, глотая ком в горле и запуская пальцы в синие волосы на голове. Пальма, жара, пыль, вкус крови и страха на губах. Крик. Тишина. Он лишь покачал головой, не в силах выдать слова. Слова сделают это реальным снова. — Я понимаю, — кивнул Рубинштейн. — Иногда память — слишком тяжелый груз. Давай попробуем ненадолго отложить груз в сторону. Снять напряжение. Доверься мне. Просто расслабься, закрой глаза и слушай мой голос. Шура скептически ухмыльнулся про себя: «Гипноз? Серьезно? Бред какой-то… Я же не фокусы смотреть пришел, а ПТСР лечить». Но приказ есть приказ. Молодой наемник откинулся на спинку кожаного кресла и уложил беспокойные руки на подлокотники. Началось с дыхания. Глубокий вдох. Медленный выдох. Рубинштейн говорил тихо и ритмично. — Твои веки становятся тяжелыми… очень тяжелыми… будто на них положили свинцовые гирьки… Ты не можешь открыть глаза… «Вот сейчас возьму, и открою! — вредничал Шура про себя. — Отвалил кучу денег за сеанс… Выпиши таблетки и все… Кругом одни шарлатаны. Ладно, потерплю раз уплачено». Но веки и правда словно налились свинцом. Ресницы слиплись, да он и не пытался их разомкнуть. Он был погружен в темноту, в бархатную, плотную тьму, которую создавал голос доктора. — Твое тело расслабляется… С каждым выдохом уходит напряжение… Ты чувствуешь приятную тяжесть в руках… в ногах… Ощущения стали странным. Это была не слабость, а полное, абсолютное расслабление, которого он не знал с детства. Будто его тело больше не принадлежало ему. Оно стало сосудом, наполненным теплым, вязким медом. Тревога, вечная спутница, отступила, уплыла куда-то далеко, за пределы этой темноты. — Твое тело отдыхает. Твой разум отдыхает. Страх уходит. Он растворяется в этом покое… Мысли Шуры, обычно острые и скачущие, как осколки, замедлили свой бег. Они текли лениво, обрывочно. Воспоминания. Вспышка: смех Вадима-Дракона. Вспышка: холодная сталь оружия в руках. Но теперь эти образы не жгли изнутри. Они были похожи на старые, поблекшие фотографии, на которые можно смотреть без боли. — Ты чувствуешь себя хорошо… безопасно, — произнес Рубинштейн, и это была чистая правда. — Здесь тебе ничто не угрожает. Ты заслужил этот отдых. Ты можешь позволить себе быть откровенным. Это останется между нами. Это для твоего же исцеления. Шура лениво и счастливо покачивался на волнах океана безмятежности. Мыслей почти не осталось, только ощущения. — Давай аккуратно вернемся к тому последнему заданию, Шура. Вернемся в лечебных целях. Тебя наняли потому, что ты профессионал, лучший в своем деле. Кто нанял тебя и твой отряд для той миссии? Кто был заказчиком? В глубине умиротворенного сознания Шуры дрогнула крошечная, едва заметная струна тревоги. Имя. Оно всплыло из тьмы, обожгло тревогой. Его губы непроизвольно дрогнули, сомкнулись плотнее. Он не хотел. Это была тайна. Та, за которую платят жизнями. Рубинштейн поправил очки, досадливо кривя губы. Глубина транса была не достаточной. Надо усилить. Он наклонился вперед и положил холодные пальцы на виски пациента. — Сейчас тяжесть с век медленно перетекает в мои пальцы. Я забираю её. — он убрал руки, — Теперь я щелкну пальцами, и ты откроешь глаза. Прозвучал тихий сухой щелчок. Ресницы Шуры дрогнули, и голубые глаза раскрылись. Но ощущение уютной неги во всем теле никуда не делось. Ведь из гипноза его не выводили. — Как самочувствие? — участливо спросил доктор. — Хорошо… — выдохнул Шура шелестяще тихо. Получив рапорт, Рубинштейн удовлетворенно кивнул. — Посмотри сюда, — доктор указал на массивную дубовую дверь кабинета. — Дверь заперта. Ты в безопасности. Повтори: «Я в безопасности». Двигаться совсем не хотелось, даже шевелить губами было лень. Но доктор сказал повторить. Ведь это в лечебных целях. — Я… в безопасности… — прошептал пациент. — Хорошо, это правда, — поддержал Рубинштейн, — Теперь СПАТЬ! — выкрикнул он последнее слово и громко хлопнул в ладоши. В обычной ситуации, от такого резкого звука мгновенно просыпаются. Но глаза Шуры закрылись, а голова вновь бессильно упала на подголовник кресла. — Спать глубже. Крепче. Глубже. — на этот раз повелительно говорил врач. — С каждым вздохом все глубже… И с каждым честным словом ты будешь чувствовать себя все легче и свободнее. Произнеси имя того, кто был заказчиком, и ты ощутишь новую волну покоя. Это награда за твою смелость. Имя сорвалось с губ тихим выдохом: — А… Ашраф… Аль-Джанаби… И тут же его накрыло. Словно ему в кровь ввели дозу чистого, теплого морфия. Последнее напряжение ушло, сменившись таким глубоким, всепоглощающим наслаждением, что он едва не застонал. Награда была щедрой. — Очень хорошо, Шура, — одобрил Рубинштейн, и в его голосе зазвучала легкая, едва уловимая нота удовлетворения. — Ты — такой хороший пациент. Ты отлично справляешься. Твое тело благодарит тебя. Теперь твой разум стал еще чище. Давай продолжим. Твой отряд. Кто был с тобой? Перечисли их. Произнеси их имена вслух, и ты погрузишься еще глубже в это состояние блаженства. — Олег… Волков … — первое имя вырвалось почти сразу, и новая, еще более мощная волна удовольствия окатила его с головой. Он тонул в этом. Скорее сказать еще! И еще! Чтобы эти ощущения не прекращались! — Джеси… Родригес. Вадим. Михайлов… «Дракон» — его язык, послушный инструмент воли гипнотизера, методично выдавал имена тех, с кем он делил хлеб и пули. Финальная, волна кайфа, абсолютного и безраздельного. Он провалился в нее, как в черную, бездонную воду, уносящую с собой остатки совести, чести, долга и памяти.