Синее безумие

Блаженство отступало, как морской прилив, обнажая холодное, уродливое дно. Сознание начало проясняться. И сквозь пелену проступили обрывки фраз. Имена. Голос Шуры, произносящий их. И тишина в ответ. Словно удар ледяной воды в солнечное сплетение. Он предал своих. Нарушил тихую клятву, данную в дыму и пепле. И этот человек… этот доктор… все слышал. Он все знает. Мысль родилась мгновенно: «Надо убить. Никто не должен знать». Веки были двумя свинцовыми гирями. Воскресенский усилием воли заставил их разлепиться. — Ты… — хрип вырвался из пересохшего горла. Он рванулся вперед. Его тело не слушалось, было ватным, чужим, будто он тащил на себе всю тяжесть своего предательства. Доктор Рубинштейн не шевелился. Не звал на помощь. Он просто наблюдал. С холодным, клиническим интересом. В своем отряде Шура был самым низкорослым. Даже Рубинштейн был несколько выше него. Но закаленное в боях и дисциплине тело было его преимуществом. Он сделал короткий выпад, медленный, как в кошмаре. В руке Рубинштейна, словно из ниоткуда, сверкнула короткая, тонкая игла шприца. Движение было отточенным, быстрым и безжалостным. Он встретил нападение, уколом в мышечную ткань предплечья Шуры. Боль была острой как укус осы. И тут же по вене в мозг ударила волна химического огня. Не блаженства. Не удовольствия. Это было нечто иное — стремительное и тотальное. Воля, собранная в комок ярости, растворилась в секунду. Сила покинула мышцы. Ноги подкосились окончательно. Но Шура не рухнул на пол. Доктор был уже рядом. Он поймал обмякшее тело молодого человека с удивительной для его комплекции силой, легко, как тряпичную куклу. Синеволосая вихрастая голова опустилась на плечо врача, словно в доверчивом жесте. Рубинштейн бережно уложил его обратно в кресло. Шура лежал, уставившись в противоположную стену с дубовой дверью мутными, ничего не видящими глазами. Он не мог пошевелить и пальцем. Он не мог даже сглотнуть. Только слышал, как доктор поправляет складки на своем халате. Дверь кабинета открылась бесшумно. Вошел мужчина в строгом, но дорогом штатском костюме, с осанкой военного. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по обмякшему в кресле телу, затем перешел на доктора Рубинштейна. — Ну? — односложно бросил он. Рубинштейн, не торопясь, положил шприц в металлический лоток и показал на часы на стене. — Полчаса, генерал. От первого вопроса до полного откровения. Скажите, сколько ушло бы у ваших специалистов, чтобы выбить эту информацию из человека такой подготовки? И в каком состоянии был бы Воскресенский после этого? Генерал хмыкнул, его взгляд снова вернулся к Шуре, но теперь уже с профессиональным интересом. — Дней пять. И он стал бы мясом. Вы быстро справились, доктор. Эффективно, признаю. — Благодарю, — Рубинштейн слегка склонил голову, протирая очки салфеткой. — Это ценный экземпляр. Высокий болевой порог, твердая воля, выжженная психика… Идеальный субъект для моих исследований. Я прошу оставить его мне. Официально — для дальнейшей «коррекции» и изучения посттравматического синдрома. Неофициально… Мне интересно, как быстро окончательно сломается такая воля. — Какие методы? — оживился генерал. Рубинштейн повернулся к Шуре, и его голос зазвучал мягко, как колыбельная о пытках: — О, тут широкий спектр. Изоляция. Депривация сна. Световая и звуковая стимуляция. Электросудорожная терапия… Лишение еды… или принудительное кормление. Система поощрений. За послушание — покой, отсутствие боли. За сопротивление… Врач подошел и, по хозяйски положил ладонь на лоб молодого человека, убрав спадающую на глаза синюю челку. Прикосновение было прохладным. Для мозга, одурманенного препаратом, оно стало сигналом безопасности, почти что отеческого одобрения. Губы Шуры сами собой расползлись в неподконтрольную жуткую улыбку. Генерал презрительно фыркнул, увидев это: — С ним и правда все ясно. Ладно, он ваш. Оформлю перевод на постоянное содержание. Отчитывайтесь». Он уже повернулся к выходу, но Рубинштейн мягко остановил его. — Генерал, одно дополнение. Если у вашего ведомства возникнут дополнительные вопросы… о наших друзьях на Ближнем Востоке или по другим операциям… не тратьте ресурсы. Просто сообщите мне. Уверяю вас, Шура с радостью нам всё расскажет. Да, Шура? Ты ведь хочешь помочь? Хочешь снова почувствовать себя хорошо? Ответь. Жажда одобрения была базовым, животным инстинктом, на котором сейчас играл Рубинштейн. Наемник издал хриплый, больше похожий на стон. Но сквозь него прорвался сдавленный, неразборчивый, но совершенно однозначный слог: — Д-да… Полковник, уже стоявший в дверях, смотрел на Рубинштейна с неподдельным, профессиональным восхищением. Так смотрят на виртуозного мастера своего дела. — Потрясающе, доктор. Честное слово, потрясающе. Ваши методы… они эффективнее любого допроса с пристрастием. Я обязательно доложу о вашей работе высшему командованию. С вами приятно работать. Кивнув с уважением, генерал вышел, оставив Рубинштейна наедине с его ценным пациентом. Доктор нажал кнопку на панели столешницы и произнес: — Санитары в кабинет. Пациент для перевода в палату интенсивной терапии.