Синее безумие

Еще один месяц прошел в размеренном, почти идиллическом ритме. Шура стал не просто помощником, а неофициальным консультантом по безопасности. Когда Рубинштейн, развернув на столе график дежурств и план территории, спросил: «Как думаешь, где здесь слабые места?», Шура дал не просто совет, а целый анализ. Он объяснил принцип «перекрывающихся часовых поясов», когда смены охраны пересекаются на полчаса для брифинга, и предложил ввести систему внезапных ночных проверок по рации. Его рекомендации были настолько профессиональными, что Рубинштейн, не меняя ни слова, отдал их под видом своих собственных распоряжений. Еще через две недели доктор вызвал Шуру в свой кабинет в конце дня. На столе лежала тонкая папка. —Садись, — сказал Рубинштейн, его тон был серьезным, деловым. — Ситуация требует твоего экспертного мнения. «Экспертного?!» — Шура вскинул на доктора удивленный взгляд. Тот открыл папку. Внутри лежали личные дела охранников клиники: фотографии, краткие биографии, послужные списки. Шура почувствовал легкий укол странного волнения — смесь гордости и смутной тревоги. — Изучи, — Рубинштейн отодвинул папку к нему. — И скажи мне, кого из них нужно заменить в первую очередь. И почему. Шура взял первый листок, но доктор продолжил. — Информация о том, что ты выжил, могла утечь. Твои бывшие коллеги, те, кого ты считал товарищами, теперь видят в тебе предателя. Если за тобой придут, они пройдут через нашу охрану, как нож сквозь масло, если мы будем слабы. Это было как обухом по голове! Слова «за тобой придут» повисли в воздухе. Шура замер. Вдруг привычный, безопасный мир клиники задрожал и пошел трещинами. По спине побежал ледяной пот. Он не видел их лиц — он видел тени в подворотнях, прицелы на крышах, беззвучные выстрелы из глушителей. Он знал, как это работает. Он сам был частью этой машины. Машины, которая не оставляет хвостов. Он знал их методы, их ресурсы. От них нельзя было спрятаться в толпе или уехать в другой город. Они находили всегда. Клиника с ее зеркалами и рациями была бы не крепостью, а мышеловкой. И этот страх мгновенно породил другой, еще более глубокий — страх перед миром за стенами. Вне этой палаты, вне контроля Рубинштейна простирался смертельно опасный хаос. Там его ждала не свобода, а немедленная расправа. Мысли пронеслись вихрем: «Они там… ждут. Аль-Джанаби не прощает ошибок. А я — живая ошибка. На улице меня найдут за день. В лучшем случае — быстрая пуля. В худшем…» Он сглотнул комок в горле, представив знакомые до мелочей методы допроса, которые теперь могли применить к нему бывшие «собратья». Странно, но при мысли о пытках, он не вспомнил здешнюю электросудорожную терапию. Словно это было не мучение, а болезненная необходимость. И тогда его взгляд упал на Рубинштейна. Доктор сидел напротив, спокойный, собранный, его пальцы были сложены домиком. И в Шуре вспыхнула новая надежда: «Но здесь… здесь я под защитой. Рубинштейн знает. Он предвидел эту угрозу. Он не просто доктор, он… стратег. Он может все. Он переиграл меня, он переиграет и их. С ним — безопасно. Эта клиника — не тюрьма, это единственный бункер в мире, который еще не взорван». Он посмотрел на личные дела уже не как на скучные анкеты, а как на линии первой обороны. Его собственной обороны. — Я изучу, доктор, — голос Шуры звучал немного осипшим от волнения, но твердым. — Я найду слабые звенья. Тех, кого можно купить или кто халатно относится к обязанностям. Если на кого-то потребуется более подробное досье… — Я запрошу его и предоставлю тебе, — закончил Вениамин Самуилович. Шура кивнул и взял папку с новым, личным чувством ответственности. Это была уже не просто задача. Это была работа по спасению собственной жизни. И его главным, и, по сути, единственным союзником в этом мире был мудрый и расчетливый человек в белом халате, сидевший напротив. *** Тень нашла Воскресенского на прогулке, в зарешеченном внутреннем дворике. Воздух был прохладным, и Шура с удовольствием вдыхал его, прислонившись к стене, закрыв глаза. Когда он их открыл, рядом стоял новый санитар. Тот, что появился три дня назад — обритый налысо, с плоским, безразличным взглядом и широкими, привыкшими к тяжестям плечами. Он представился Славой. — Заскучал по нормальному воздуху в этой консервной банке? — голос у Славы был низким, без эмоций. Он протянул Шуре… мятную конфету. Шура насторожился. Его мозг, отточенный лечением, мгновенно проанализировал угрозу: походка, осанка, взгляд, сканирующий пространство. Свой. Но чужой. — Тут не так уж плохо, — осторожно ответил Шура, беря конфету. Слава усмехнулся одним уголком рта. — Расслабься. Я тут кое-кого ищу. Парня по имени Шура. Воскресенский. Говорят, свой пацан, попал в переделку, его тут под химией держат. Мы его ищем. Чтобы вернуть. Эти слова ударили в самое нутро, в тот пласт памяти, который Рубинштейн еще не смог полностью стереть. Шура почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Зачем он вам? — голос Шуры звучал ровно, но внутри все сжалось. —Волков все рассказал, — Слава понизил голос, делая вид, что поправляет камень на дорожке носком ботинка. — Про гипноз, про препараты. Я сначала не поверил. Гипноз ведь это фокусы для слабаков. Но Волков общался с одним психом, и сказал, что это реально работает. Так что мы тебя не виним, брат. Олег, — он сделал паузу, чтобы это имя прозвучало с нужной тяжестью, — Олег сказал: «Верните моего волчонка». Мы тебя простили. Мы хотим тебя забрать. Внутренний конфликт разразился в Шуре с силой урагана. Образ Олега Волкова, сурового, но справедливого, всплыл перед глазами. Голоса товарищей. Запах пороха и костра. Чувство плеча. Они простили. Они зовут назад. Домой. Но тут же, как спасительный маяк в шторм, вспыхнул другой образ. Холодные, умные глаза за стеклами очков. Твердая рука, поправляющая подушку. Голос, говоривший: «Только рядом со мной ты можешь быть вменяемым, ценным специалистом с экспертным мнением. Только здесь ты в безопасности». Доктор. Его доктор. И за этим образом — не абстрактное «чувство долга», а конкретная ответственность. Шура знал уязвимые места клиники, которые сам же и помог укрепить. Он знал расписание дежурств. Он видел лица медсестер, которые доверчиво улыбались ему. Он думал о других пациентах, таких же беспомощных, каким был он сам. И над всем этим — фигура Рубинштейна, его бога, его создателя. Предать его — значило не просто сбежать. Это значило уничтожить весь свой новый, хрупко выстроенный мир и отдать на растерзание Вениамина Самуиловича — того, кто подарил Шуре этот мир. Слава, видя его колебания, наклонился ближе. —Ты чего как неродной? Мы же свои, Шура. С тобой всё в порядке? Они тебя сломали? Ездили по ушам, что так и надо? Ты не болен, брат. Здесь тебе не место. Шура отшатнулся. Он был этому Славе не «своим». Теперь он был другим. Был творением Рубинштейна. И его место было именно здесь. — Со мной всё в порядке, — тихо, но четко сказал Шура. Его голос обрел твердость. — Впервые за долгое время. Передай Волкову… что его волчонок нашел другую стаю. И свою берлогу. Он видел, как глаза Славы из плоских и безразличных превратились в узкие, опасные щелочки. —Жаль, — коротко бросил Слава. — Значит, по-плохому. Он развернулся и ушел, его уход был таким же бесшумным и угрожающим, как и появление. Шура стоял, прислонившись к стене, и слушал, как бешено колотится его сердце. Не от страха перед Славой, а от осознания выбора, который он только что сделал. Он не побежал к Рубинштейну с криком «Спасите!». Он пошел в его кабинет ровным, уверенным шагом. Вошел без стука и, встретившись со взглядом доктора, произнес спокойно и деловито: — Доктор, на меня вышел человек. Я считаю, это разведка со стороны Аль-Джанаби. Или наших же… Ну… из моей бывшей группировки. Я готов помочь вам нейтрализовать этого человека.