Синее безумие

Прошел месяц. Фармакологический туман в сознании Шуры постепенно начал рассеиваться, наступала странная, чистая ясность. Седативные препараты сменились на энергезирующие, мягко и методично возвращая тонус мышцам и скорость мысли. Распорядок дня теперь включал в себя обязательную часовую зарядку под наблюдением инструктора, прогулки в зарешеченном внутреннем дворике и даже занятия на простых тренажерах. Тело Шуры, привыкшее к дисциплине, с готовностью откликалось на нагрузку. Мускулы вновь обрели упругость, походка — уверенность. Но это была уверенность совсем иного рода. Он выполнял упражнения не для того, чтобы быть сильным и опасным, а потому что так было предписано. Это было частью нового, правильного режима. Он чувствовал почти детскую радость, когда у него получалось сделать больше повторений, чем вчера, и ждал одобрительного кивка инструктора. Однажды после зарядки его отвели в кабинет для забора крови. Пока медсестра искала вены, дверь в соседний кабинет — кабинет Рубинштейна — была приоткрыта. И оттуда донесся сдержанный, но гневный голос доктора. — …Это недопустимо, Алексей Данилович! Я требую не отчеты, а результаты! Система слепых зон на парковке — это вопиющая халатность! Камеры должны обновляться, а не стоять с прошлого десятилетия! Ваши люди спят на постах! Если бы не я, месяц назад мы бы имели… Тут медсестра отвела руку Шуры, и дверь тихо прикрылась, заглушая разговор. Но он успел услышать главное: система безопасности клиники — дырявое решето, а начальник этой самой безопасности довел Рубинштейна до белого каления. Через пятнадцать минут, когда Шура уже сидел в своей палате, дверь резко распахнулась. Вошел Рубинштейн. Его лицо было обычно непроницаемо, но по едва сведенным бровям и чуть более резким, чем обычно, движениям Шура понял — доктор все еще кипит. — Самочувствие? — отрывисто спросил Рубинштейн, подходя и беря его запястье, чтобы проверить пульс. Пульс был ровным и спокойным. — Хорошо, доктор, — покорно ответил Шура. Рубинштейн отпустил его руку, прошелся по палате. — Аппетит? Сон? — Нормальный. Доктор вздохнул, отвернулся к окну и пробормотал себе под нос, явно продолжая внутренний монолог: — …Понаберут по объявлению… Он не закончил, с силой сжав переносицу. Шура сидел на кровати, наблюдая за ним. В его очищенном, ясном сознании мысль возникла не как порыв к бунту, не как расчетливый план использования слабости, а как простая, почти механическая констатация факта. Он видел проблему. Он знал решение. Это было так же очевидно, как-то, что после зарядки нужно пить воду. Он тихо, почти вежливо, произнес: —Доктор. Рубинштейн обернулся, смотря на него поверх очков, все еще погруженный в свои мысли. — Парковку, — четко и без эмоций сказал Шура, — нужно патрулировать не по графику, а в случайном порядке. Чтобы нельзя было вычислить маршрут. Слепые зоны ликвидировать не камерами, а установкой зеркал… таких параболических на столбах. Дешево и эффективно. И… — он сделал небольшую паузу, — вахтерам на въезде нужно менять график дежурств каждую неделю. Чтобы не было привыкания и сговора. Он закончил и, немного смутившись, опустил взгляд. Руки нервно теребили подол пижамы. Как воспримет такое доктор? Подумает, что Шура подхалим? Или что он пытается заслужить прощенье за свой бунт? Или, что хочет казаться полезным? Шура сам не знал, чего он хочет добиться. Просто это была сфера, где он кое-что смыслил. Потому что доктор был зол на дыры в безопасности, а Шура эти дыры видел и знал, как их закрыть. Рубинштейн замер. Его раздражение мгновенно сменилось холодным, хищным интересом. Он медленно снял очки, протер линзы извлеченным из нагрудного кармана платочком, не сводя с Шуры глаз. В палате повисла тишина, нарушаемая лишь ровным гулом вентиляции. Затем на лице доктора появилась едва заметная, удовлетворенная улыбка. Это была улыбка садовника, увидевшего, как привитый им редкий сорт наконец-то дает первый росток. — Спасибо, Шура, — тихо сказал Рубинштейн, надевая очки. — Ценные соображения. Я учту. Он повернулся и вышел из палаты, не закрывая дверь. Его шаги в коридоре звучали уже не раздраженно, а бодро и уверенно. Спектакль удался. Нужный рапорт был получен. Шура остался сидеть на кровати. Он просто ждал следующего события в расписании. Но где-то на самом дне его переформатированного сознания, глубоко под слоями химии и внушения, шевельнулась крошечная, едва уловимая искра. Полученные в прошлом знания, теперь могли быть полезными. И Шура мог быть полезным. *** Решение пришло не сразу. Рубинштейн наблюдал еще неделю. Шура вел себя безупречно: выполнял распорядок, отвечал покорно, на прогулках не подходил к забору, а просто ходил кругами, вдыхая воздух. Но, то предложение по безопасности… Вениамин Самуилович сам устроил этот спектакль. Для начальника службы безопасности, чтобы не расслаблялся. И для Шуры, чтобы посмотреть на реакцию. Пациент отреагировал наилучшим образом. Но, было ли это искренне? Так ли уж Шура лоялен режиму? Или это — умелое притворство? Поразмыслив, доктор решил не торопиться, но немного ослабить контроль. Первым изменением стало разрешение свободного перемещения по лечебному крылу. Дверь палаты №14 теперь не запиралась. Шура мог выйти в коридор, постоять у окна в конце зала, зайти в библиотечную комнату. Персонал, наученный Рубинштейном, поначалу относился к нему с настороженностью. Но Шура был вежлив, молчалив и предсказуем. Он уступал дорогу медсестрам, его взгляд был спокоен. Постепенно к нему привыкли. Он стал частью интерьера — низкорослый молодой пациент, который тихо сидит в уголке и читает старые журналы. Затем последовали мелкие поручения. Сначала самые простые, под присмотром. —Шура, принеси, пожалуйста, папку с кабинета, — могла сказать медсестра. Он кивал и безропотно выполнял. Потом поручения усложнились. Его просили помочь передвинуть столик, разнести по палатам бутылки с водой, отнести документы в регистратуру. Он делал все с одинаковой, механической точностью. В его движениях была прежняя выучка, но совершенно иная энергетика — не бойца, а исправного рабочего механизма. Он не пытался заговорить с другими пациентами, не искал взглядом камеры или аварийные выходы. Он просто выполнял задачу и возвращался в свою палату. Рубинштейн постепенно снижал дозировку препаратов. Энергетики оставались, поддерживая бодрость тела, но мощные нейролептики и «коктейль покорности» были сведены к минимуму. Доктор внимательно следил за малейшими изменениями в поведении Шуры. Ждал срывов, возвращения агрессии, попыток манипуляции. Но ничего такого не происходило. Мозг Шуры, прошедший через электрошок и химическую ломку, выстроил новую нейронную архитектуру. Основой ее была простая схема: подчинение = безопасность. Полезность = одобрение. А одобрение Рубинштейна было высшей формой безопасности. Однажды Рубинштейн вызвал его к себе в кабинет. Не в процедурный, а в свой рабочий, инкрустированный деревом дорогих пород, с уютным камином и витражными окнами. —Садись, — указал доктор на стул. Шура сел, положив руки на колени, его поза была прямой, немного напряженной. — Как ты себя чувствуешь без прежней дозировки? — спросил Рубинштейн, изучая его. —Хорошо, доктор. Ясно в голове. —Не снятся кошмары? Не возвращаются старые мысли? —Нет, доктор. Старое… оно как будто не мое. Как кино про другого человека. Рубинштейн кивнул, удовлетворенный. Это было именно то, чего он добивался — диссоциация, отчуждение от прошлой личности. —Ты стал полезным, Шура. Персонал тебя хвалит. На лице Шуры промелькнуло что-то вроде улыбки. —Я стараюсь, доктор. Рубинштейн откинулся на спинку кресла. —Хочешь больше ответственности? Есть задачи посложнее. Проверить работу дежурных на этажах вечером. Составить отчет о замеченных нарушениях. Мелких — кто опоздал, кто отлучился без предупреждения. Это был тест. Предложить стать глазами и ушами администрации внутри системы. Шура не колебался ни секунды. Задача от Доктора = Правильная задача. —Да, доктор. Я смогу. Я все замечу. — Я не сомневаюсь, — Рубинштейн улыбнулся своей холодной улыбкой. — Начинай с сегодняшнего вечера. Докладывай лично мне. Ступай. Шура кивнул и встал. Он вышел из кабинета и пошел по коридору, его взгляд стал более цепким, внимательным. Он уже не просто смотрел — он сканировал окружение. Он шел по коридору клиники, этого места, которое было когда-то его тюрьмой и с камерой пыток, и чувствовал принадлежность этому месту. Он был полезной деталью механизма. Эта роль была единственной, что у него теперь оставалось. И он цеплялся за нее со всем отчаянием выжженной души.