Грань между болью и одержимостью

Новый раунд,снова новый раунд.Всё поле боя утонуло в сером, вязком тумане. Воздух был плотным, будто пыльным. Даже со смотровой площадки замка не было видно ни зги — лишь редкие вспышки света от генераторов и тени, скользящие между руинами. Глухой гул двигателя вдалеке подсказывал: очередной генератор запущен. Значит, раунд уже начался. Шедлетский заспавнился на южной стороне, ближе к старому складу. Он медленно двинулся вперёд, вглядываясь в туман, в поисках союзников. И тут — резко остановился. Издалека доносились резкие, искажённые звуки глюков — характерные, узнаваемые до боли. Он знал этот звук. Он не мог не узнать. Убийца в этом раунде — 1х1х1х1. Его проклятое творение. Его же боль. Его же ненависть. Не дыша, он присел за обломками стены, оставаясь в тени. Из-за угла он наблюдал, как разворачивалась типичная, почти рутинная для них драма: 1х1х1х1, холодный, целеустремлённый, гнался за Эллиотом, — старым знакомым, который всегда мешал в долгосрочной перспективе. По теории убийцы, лучше устранить его первым. Гость изо всех сил пытался помочь, отбросить монстра, замедлить или оглушить. Шанс, как всегда, в своём стиле: подкинув монетку, он прицелился — и... пистолет снова взорвался у него в руках. Не его день. Минус один выживший и плюс халявные 30 секунд убийце. Остальные молча, с внутренним стоном, прокляли этого идиота — в тысячный раз. А 1х4, конечно, лишь усмехнулся — ему это только на руку. Тафф привычно расставлял ловушки по карте, создавая беспорядок и хаос. Дуссекар ставил щиты — то на Гостя, то на Эллиота, стараясь закрыть самых активных. ТуТайм в своей фирменной манере крался со спины, целясь кинжалом в артерии — ради второй жизни. Билдермен торопливо строил лечебную стойку, отступая назад под гул. Нуб топтался в сторонке, по привычке чиня генераторы и периодически нервно постукивая ногой по мерзлой земле. 007н7 запускал клонов, отвлекая 1х4, хоть на пару секунд. Всё, как обычно. Шедлетский смотрел на происходящее с усталостью, словно в déjà vu. Он знал: всё это не победа — это временное. Бесконечный цикл борьбы и бегства. Он вздохнул. Резко поднялся, метнулся к раненому Эллиоту — тот уже почти полз. Шедлетский швырнул ему аптечку, и с уст хиллера донеслось слабое, хриплое: — …спасибо... Но Шед уже не слушал. Он смотрел вперёд. На своего монстра.На создание, которое он же породил. Не дожидаясь помощи, он метнулся к нему со спины, выдернул свой меч из-за спины — меч, что пылился слишком долго — и со всей решимостью нанёс удар. Не с ненавистью. С тяжестью. С надеждой, что в этом ударе будет хоть капля прощения. 1х4 резко дёрнулся, ощутив, как острие меча пробило ткань и вошло в плоть правого плеча. Ранение было неглубоким, но неожиданным. Он резко обернулся — и взгляд его наткнулся на то самое лицо. Лицо, которое он не забывал ни на секунду. Шедлетский. Создатель. Предатель. Источник боли. На мгновение их взгляды встретились — и в этот миг мир будто сжался до двух точек, стоящих посреди руин. Взгляд 1х4 был прожигающим, насыщенным яростью и ледяной отстранённостью. Ненависть в нём не бушевала — она тлела, как угли в золе, опаснее любого огня. Он не сказал ни слова, только что-то глухо прошипел себе под нос — не разобрать. Может, проклятие. Может, имя. Или просто «поздно». Развернулся и рванул вперёд, оставляя за собой тень. Гость был рядом — ослабевший, но ещё живой, и 1х4 намеревался добить его. Словно удар Шеда не имел значения. Словно Шеда вообще не существовало. Шедлетский остался стоять, как вкопанный. В груди — глухой, режущий замирающий толчок. Казалось, сердце то ли упало, то ли остановилось. *Он… Он не ответил. Даже взглядом. Даже угрозой…* Такого прежде не бывало. Обычно 1х4 либо сразу атаковал, либо издевался, либо обращал слова в оружие. Но сейчас — он просто ушёл. *Значит, он что-то задумал*, — подумал Шедлетский, медленно выпрямляясь.Рука дрожала, но лицо снова обрело холодную маску. Он сунул меч за спину, как будто ничего не произошло. Вытащил из рюкзака свою курочку, ту самую — горячую, хрустящую, как он любит. Сел на корточки возле неисправного генератора и, откусывая кусочек, начал чинить его. Абсурдная, привычная рутина. Еда и починка — на фоне смерти и предательства. Вдалеке гремел бой, звенели ловушки, искажались голоса. А Шед думал только об одном: *Он не тронул меня. Не сразу. Значит — готовит нечто худшее.* _________ Тишина. После всей суматохи — криков, шагов, звона ловушек, искрящихся генераторов и едких запахов страха — настала мёртвая, вязкая тишина. В ней слышно было даже, как капает кровь с лезвия на холодный камень. Они остались одни. Один на один. Создатель — и то, что он породил. 1x1x1x1 стоял в полумраке, как силуэт без времени, его тело будто парило в воздухе, окружённое искажённым шёпотом тёмной энергии. Лицо, если его можно было так назвать, не выражало ничего человеческого — только изломанную злость, будто запертую в сосуд, которому давно не хватало трещины. Шедлетский не пошевелился. Он стоял, как пригвождённый к земле собственным стыдом. — Почему? — голос 1x1x1x1 прозвучал, как гул в черепе, как эхо в пустом замке. — Почему ты создал меня? Он сделал шаг вперёд. Воздух вокруг содрогнулся. — Ты, бывший бог, Теламон... Преклонённый перед самим собой. Ты извлёк из себя всё гнилое, всё тёмное, всё ненавистное — и вытолкнул это во мне. Ты думал, что станешь чище? Ты думал, что избавишься? Шедлетский опустил глаза. — Я не... я не хотел этого. Я думал... — Ты думал? — 1х4 издевательски усмехнулся, как тень, натянутая на чужой голос.—Ты бежал. Ты сотворил меня, чтобы забыть. Чтобы облегчить себе вечность. Ты хотел покоя — и запер меня в вечном пекле твоих эмоций.— Он подошёл почти вплотную. Шедлетский всё ещё не поднимал головы. Его плечи дрожали. — Я чувствую то, что ты не смог выдержать. Гнев, отвращение, ярость. Ты вычистил себя, как посуду, а меня наполнил отходами своего божества.— Шед медленно поднял голову. Его глаза были мутными — полными вины, древней, тяжёлой, как камень на дне океана. — Прости, — прошептал он. — Прости, что сотворил тебя не из жизни… а из ненависти. Я… я не знал, что это будет так.— — Ты не знал? — тихо переспросил 1x1x1x1. — А теперь ты хочешь, чтобы я простил? Нет, Шедлетский. Никогда.— И в этот момент он замер. Шед, не раздумывая, шагнул вперёд и обнял его. Просто — крепко — обнял. Темнота вокруг 1x4 зашипела, исказилась, будто протестуя. Он остолбенел, будто его никто никогда не касался. Не как врага. Не как проклятие. А просто — как часть самого себя. — Я не достоин прощения, — прошептал Шед ему на ухо. — Но ты достоин тепла. Даже если всё, из чего ты сделан — это мой страх. 1x1x1x1 стоял, не двигаясь. Его руки сжимались в кулаки. Он не ответил. Он не ударил. Он просто — молчал. И в этом молчании было больше боли, чем в любой мести. ________ Объятия распались, но тишина осталась. Шедлетский медленно отступил назад. Его взгляд скользнул по фигуре 1x1x1x1 — и он заметил цепи, обвивавшие его торс, как змеи из тьмы, врезавшиеся в его плоть и душу. Они были не просто частью костюма или артефактом, это были сдерживающие узы, выковaнные не металлом, а страхом, яростью, одиночеством. Они сдерживали то, что не поддавалось обычной природе — чудовищную концентрацию чувств, когда-то вырванных из сердца Теламона и впрыснутых в его создание. Шедлетский сжал кулаки. Подошёл. — Хватит.— И прежде чем 1х4 успел что-то сказать или отпрянуть Шедлетский рванул цепи.Раздался звон, такой чистый и громкий, будто где-то в небе раскололась звезда. Цепи зашипели. Воздух задрожал. Темнота вокруг 1х4 вспыхнула багровым светом, как пламя, обретшее форму. Он вздрогнул всем телом, его спина выгнулась от боли и он резко вдохнул. Будто впервые за вечность. Его лёгкие наполнились воздухом, но он был горячим, как расплавленный металл. Он закашлялся, задыхаясь. Его ноги подкосились, и он встал на колени, дрожа, как человек, впервые вышедший из темницы на свет. И в этот миг — это случилось. Перед его глазами — вспышки. Фрагменты. Капли прошлого. Он увидел всё. Увидел Теламона, каким он был — не в сиянии, а в разбитых стенах храма, где даже божеству некуда было уйти от собственной боли. Увидел, как он сжимал голову руками, крича без звука. Как стоял перед зеркалом, ищущим в отражении виновника своей муки. Как он молился себе. Как он бежал. 1х4 закрыл глаза, и его руки дрожали. Он увидел, что рождён не из злобы… а из беспомощности. Из отчаяния. Из последнего, что оставалось в Теламоне, когда он понял: "Я больше не выдержу." Он поднял голову. Шедлетский стоял перед ним, всё такой же. Но в глазах — не власть, не гордость, не высокомерие. А только печаль. И, возможно… слабая надежда. 1x1x1x1 встал на ноги. — Ты… ты страдал… — прошептал он. Голос дрожал, как треснутое стекло. — Ты страдал так же, как и я… Мгновение. И тьма снова зашептала в его ушах. Он отвернулся. — …Но я всё ещё не прощаю тебя. Шедлетский кивнул. Он не ждал прощения. Он просто хотел, чтобы цепи исчезли. Чтобы его создание — его вина, его боль — наконец-то могло дышать. И 1х4 дышал. Жадно, горько, с хрипами. Как существо, что, быть может, впервые познало не ненависть… а осознание.