Ловушка для чувств

Мысль о том, чтобы подойти к незнакомцу, никогда не была в списке приоритетов Хван Хёнджина. Он не страдал от недостатка общения — вокруг всегда была куча людей, готовых посмеяться над его дурацкими шутками, сходить на вечеринку или просто поболтать. Но это было фоном. Приятным, но не цепляющим. Тот день в библиотеке был откровенно паршивым. Солнечный свет за окном, казалось, насмехался над его мрачным настроением. Проект по финансовому анализу висел над ним дамокловым мечом. Графики и цифры на экране ноутбука упорно не желали складываться во внятную картину, вызывая лишь приступ бессильной ярости. Он уже собирался захлопнуть крышку и пойти тратить деньги на что-то бесполезное, чтобы компенсировать ущерб самооценке, когда его взгляд упал на парня за соседним столом. Тот, кого он позже узнает как Ким Сынмина, был полной противоположностью хаотичной энергии, кипевшей в Хёнджине. Он сидел с идеально прямой спиной, его пальцы порхали по клавиатуре с такой скоростью, что это напоминало игру виртуоза на фортепиано. На экране мелькали строки зелёного кода, и Сынмин был полностью погружен в этот цифровой мир. Он не просто работал — он был сконцентрирован. На его лице не было ни скуки, ни раздражения, только чистая, незамутненная концентрация. Казалось, он генерировал вокруг себя поле тихого гула, как высоковольтная линия. И это зацепило Хёнджина. Не его внешность (хотя он не мог не отметить аккуратные черты лица и острый, умный взгляд), а именно эта энергия. Энергия человека, который нашел свою стихию и чувствует себя в ней абсолютным хозяином. В Хёнджине, который часто действовал на импульсах и редко когда доводил что-то до идеала, это вызвало странную смесь зависти и интереса. Без лишних раздумий, повинуясь внутреннему порыву, он подошел. Его подход был таким же неуклюжим и прямолинейным, как и всё, что он делал. — Эй, шаришь в этом? — ткнул он пальцем в свой экран, заставленный непонятными графиками. Сынмин поднял голову. Его глаза, ясные и холодные, как озерная вода в ноябре, медленно сфокусировались на Хёнджине. В них не было ни любопытства, ни дружелюбия — лишь легкая тень раздражения, будто его отвлекли от самого важного дела в мире. — «Шаришь»? — переспросил он, и один только тон, плоский и язвительный, заставил Хёнджина почувствовать себя немного глупее, чем он был. — Это какой-то новый научный термин с факультета бизнеса? Если твой вопрос звучит как «Поможешь ли ты мне разобраться в этих каракулях?», то ответ: возможно. Но мое время стоит дороже, чем твой явно неискренний интерес. Отпор был настолько точным и неожиданно колким, что Хёнджин сначала опешил. А потом… ему стало интересно. По-настоящему. Обычно люди либо поддакивали ему, либо вежливо отмахивались. Такого ядовитого сарказма он еще не слышал. — Отлично! — он широко ухмыльнулся, восприняв это как вызов, и плюхнулся на стул рядом, не дожидаясь приглашения. — Значит, объяснишь. А я тебе за это… не просто кофе куплю. Целый ужин. Хоть в столовой, хоть где. — Меня не интересует твой ужин, твой кофе и твое общество, которое пахнет отчаянной попыткой избежать учебы, — отрезал Сынмин, возвращаясь к своему коду. — Ищи другую жертву для своих социальных экспериментов. Но Хёнджина было не так-то просто сбить с толку. Наоборот, азарт разгорался. Следующие несколько недель он превратил в навязчивую игру под названием «Выведи из себя Ким Сынмина». Он караулил его в столовой и садился за его стол с подносом, полным какой-то дряни. Встречал в коридорах после пар и пытался завести дурацкие разговоры ни о чем. Снова и снова появлялся в библиотеке, как навязчивая мелодия. Их диалоги стали напоминать ритуализированный поединок: — Хван, твоя настойчивость сравнима разве что с жизнестойкостью таракана. И это так же отвратительно. — Зато тараканы выживают при ядерном взрыве, Сынмин-а. Можешь на меня рассчитывать в апокалипсис. — В апокалипсисе я предпочту быть съеденным зомби, чем слушать твои шутки. Что-то начало меняться почти незаметно. Сынмин перестал сразу же уходить. Он стал задерживаться на несколько минут, чтобы парировать очередную глупость Хёнджина. Его колкости стали менее злыми и более… привычными. Ожидаемыми. Как утренний кофе, который сначала обжигает, а потом будит. Однажды Хёнджин поймал себя на том, что весь день ищет Сынмина взглядом в толпе студентов. Не потому что ему было что-то нужно, а просто чтобы получить свою порцию этого странного общения. Чтобы запустить их привычный механизм: он — дурацкая реплика, Сынмин — едкий ответ. И так по кругу. Это не была дружба. Это было что-то другое. Некое навязчивое симбиотическое танго, где один — неутомимый источник энергии, а другой — ее едкий преобразователь. Хёнджин начал считывать едва заметные оттенки в поведении Сынмина: легкое подрагивание уголка губ, прежде чем он отпустит колкость (намек на улыбку?), или то, как он иногда задерживал взгляд на Хёнджине на секунду дольше, когда думал, что тот не видит. Именно в этот момент, когда их странное общение стало чем-то вроде привычки, судьба подбросила им ту самую «услугу». Роковой проект, сложный и безнадежный, заставил Хёнджина прийти к Сынмину не для дурацких шуток, а с настоящей, отчаянной просьбой. И именно в тот момент, глядя в холодные, оценивающие глаза Сынмина, Хёнджин впервые почувствовал не просто интерес, а щемящее предчувствие, что эта связь заведет их куда-то очень, очень далеко. И что назад дороги может не быть.

***

Их странное сосуществование вошло в стадию относительного затишья. Хёнджин уже не преследовал Сынмина с прежней навязчивостью — он просто «случайно» оказывался в тех же местах. А Сынмин уже не отмахивался от него как от надоедливой мухи — он терпел его присутствие как неизбежный фоновый шум, иногда даже вступая в свои знаменитые словесные дуэли, которые стали для обоих своеобразной гимнастикой для ума. Хёнджин начал с гордостью замечать, что научился различать оттенки сынминовского сарказма: когда он действительно зол, а когда просто поддерживает игру. Эта шаткая иллюзия нормальности рухнула в один миг. Случилось это на университетском фестивале. Хёнджин тащил Сынмина посмотреть на выступление какой-то неизвестной группы, аргументируя это тем, что «надо же иногда вылезать из цифровой пещеры». Сынмин ворчал, но шел. Именно тогда его взгляд, скользящий по толпе с обычным для него безразличием, на чем-то остановился. Застыл. Выражение его лица изменилось мгновенно. Исчезла привычная защитная маска цинизма, уступив место чему-то незащищенному, почти детскому. Его глаза, всегда такие острые и насмешливые, расширились, в них вспыхнул немой, оглушительный восторг. Хёнджин проследил за его взглядом и увидел его. Ли Минхо. Старшекурсник с безупречной репутацией, капитан одной из спортивных команд, обладатель той самой «золотой» улыбки, которая сводила с ума половину университета. Он стоял, окруженный свитой, и что-то рассказывал, жестикулируя. И он действительно сиял. — Любовь с первого взгляда? — фыркнул Хёнджин, и в его голосе прозвучала фальшивая нота, которую он сам тут же уловил. Внутри что-то едко кольнуло. Неприятное, холодное чувство. — Серьезно, Сынмин? Этот пафосный принц на белом коне? — Заткнись, Хван, — отмахнулся Сынмин, и его голос прозвучал не как обычно — колко, а сдавленно, будто ему не хватало воздуха. Он не отводил глаз от Минхо, словно боялся, что тот исчезнет. В этот момент Хёнджин почувствовал нечто новое. Не просто досаду или раздражение. Это была первая, едва осознанная волна ревности. Не к Минхо, а к тому выражению на лице Сынмина. “Он никогда так на меня не смотрел”, — пронеслось в голове. С этого дня их хрупкий мирок треснул. Минхо стал навязчивой идеей Сынмина. Он узнал о нем все: расписание, привычки, вкусы. И, что было хуже всего, все его планы по «завоеванию» каким-то макаберным образом всегда затрагивали Хёнджина. — Он идеален, — констатировал Сынмин однажды, когда они сидели в пустой аудитории. Солнечный луч падал на его лицо, и Хёнджин видел непривычную мягкость в его чертах. — А я… не очень. В романтическом плане. Я не умею этого всего: флиртовать, правильно целоваться, понимать, что и когда нужно делать. Я всегда говорю не то и не вовремя. Хёнджин напрягся. В его душе зазвучал тревожный колокол. Он чувствовал, к чему клонит разговор, и ему страстно не хотелось туда идти. — И? — с вызовом спросил он. — Найми репетитора по этикету. Походи на курсы пикапа. При чем тут я? — При том, что мне нужна практика, — Сынмин посмотрел на него прямо. Его взгляд был чистым, лишенным насмешки, и от этого становилось еще страшнее. В нем была холодная, расчетливая решимость. — И ты мне должен. Эти слова повисли в воздухе, как удар хлыста. Старый долг, о котором Хёнджин почти забыл, предстал перед ним во всей своей ужасающей полноте. — Что… что ты имеешь в виду? — голос Хёнджина предательски дрогнул. — Я имею в виду наш договор. Услуга за услугу, — Сынмин говорил четко, словно зачитывал условия контракта. — Я спас твою академическую карьеру. А теперь твоя очередь. Ты научишь меня всему: поцелуям, прикосновениям, сексу. Всей этой романтической ерунде, в которой, полагаю, ты как раз специалист. Хёнджин оцепенел. Комната поплыла перед глазами. Это было хуже, чем любое оскорбление, любая колкость. Это было унизительно до слез. Его чувства, его зарождающаяся привязанность — все это превращалось в учебное пособие. — Ты спятил? — выдохнул он, чувствуя, как горит лицо. — Я не твой учебный манекен! Это же… это же неправильно! — А что в нашей ситуации было «правильным»? — парировал Сынмин, и в его глазах мелькнул знакомый огонек сарказма. — Твоё навязчивое внимание? Мои колкости? Мы давно вышли за рамки «правильного», Хван. Долг есть долг. Или ты не держишь слово? В этот момент Хёнджин возненавидел и Сынмина за его холодную логику, и себя — за ту глупую, беззаботную улыбку, с которой он когда-то попросил о помощи. Он был в ловушке. Попался в силок, который расставил сам. Согласиться — значит обречь себя на медленную пытку. Отказаться — значит признать себя человеком без чести, разорвать их хрупкую связь и, что хуже всего, окончательно потерять Сынмина, который уйдет к Минхо без его «уроков». — Ладно, — хрипло выдохнул он, опуская голову. Это слово стало приговором самому себе. — Но только практика. Только… техническая часть. Никаких чувств. — Какие чувства? — удивился Сынмин, и его искреннее недоумение стало последним, самым горьким уколом. — Речь идет об отработке навыков. Не усложняй. Их первая «практика» была такой же нелепой и болезненной, как и следовало ожидать. Поцелуй в пустой аудитории после пар. Губы Сынмина были холодными и неподвижными. Он делал все механически, как робот, изучающий новую функцию. Когда Хёнджин, повинуясь старой привычке, инстинктивно попытался сделать поцелуй глубже, Сынмин резко отстранился, с отвращением вытирая рот тыльной стороной ладони. — Фу, блять, — пробормотал он, бледнея. — Я чуть не блеванул. Ну и мерзость... Хёнджин почувствовал, как по его щекам разливается огненная волна стыда. Он хотел провалиться сквозь землю. Хотел кричать. — Тебе придётся привыкнуть, — с трудом выдавил он, глядя в пол. — Продолжим в следующий раз. Он не смотрел на Сынмина. Он не мог. Внутри него родилось что-то тяжелое и уродливое. Смесь обиды, ревности и горького осознания того, что самые интимные моменты его жизни теперь будут всего лишь… домашним заданием. Так начался их новый, извращенный ритуал. Ритуал, в котором не было места привычным колкостям. Теперь было только молчаливое, неловкое исполнение обязанностей. И с каждым разом яд сомнения и боли проникал в Хёнджина все глубже, отравляя все, что было между ними раньше.

***

Их «уроки» обрели жутковатую регулярность, как посещение стоматолога: болезненно, но необходимо. По крайней мере, для одной из сторон. Квартира Хёнджина стала своеобразным полигоном, где пахло теперь не только пиццей и одиночеством, но и призраками будущей чужой страсти. Сынмин подходил к делу с прилежанием отличника. Он был лишен стеснения, но полон холодного любопытства. «Покажи, как это делается правильно», — говорил он, и Хёнджин, сжимая зубы, показывал. Поначалу поцелуи были катастрофой. Сынмин стискивал зубы, его тело напоминало деревяшку. Но потом что-то щелкнуло. Он начал анализировать. Как студент, изучающий сложный алгоритм. — Подожди, — останавливал он Хёнджина посреди поцелуя. — Ты делаешь так… а потом так? И язык нужно двигать не прямо, а как бы… волнообразно? — Да, блять, примерно так, — огрызался Хёнджин, чувствуя, как горит от стыда. Быть учебным пособием по технике французского поцелуя — это было за гранью его самых пессимистичных ожиданий. Но Сынмин учился. И учился стремительно. Его губы из холодных и неподвижных стали мягче, начали отвечать. Он экспериментировал: то слегка кусал нижнюю губу Хёнджина, то проводил кончиком языка по его нёбу, внимательно наблюдая за реакцией. И вот это было уже не просто унизительно. Это стало опасно. Потому что тело Хёнджина, предательское, начинало реагировать. На теплоту, на близость, на сам факт того, что Сынмин, всегда такой колючий и недоступный, сейчас здесь, в его объятиях, пусть и с учебными целями. В эти мгновения, закрывая глаза, Хёнджин мог почти поверить, что между ними есть что-то настоящее. Что эти вздохи и учащенное дыхание — не просто часть «тренировки». Но Сынмин всегда вовремя возвращал его на грешную землю. Словно обливая ледяной водой. Он делился отчетами. Детальными, как протоколы экспериментов: — Вчера мы с Минхо пили кофе. Он коснулся моей руки, когда передавал сахар. Его пальцы… они очень теплые. Не как твои, — замечал Сынмин задумчиво, а Хёнджин чувствовал, как в его груди закипает что-то едкое. — У нас было свидание в парке. Мы говорили о книгах. Он такой начитанный… Я боялся сказать что-то лишнее. Надо еще потренироваться в светских беседах. После наших занятий. Самым мучительным был тот вечер, когда Сынмин пришел особенно возбужденным. — Мы почти поцеловались! У кинотеатра. Он наклонился… а я… я испугался, что сделаю что-то не так. Отпрянул. — В глазах Сынмина горел странный огонек — смесь восторга и паники. — Значит, практика еще не закончена, Хван. Нужно больше практики. Я должен быть идеальным для него. И Хёнджин, с камнем на душе, снова принимался за «урок». Он учил Сынмина искусству прикосновений. Как провести пальцами по шее, чтобы вызвать мурашки. Как развязать узлы на спине с помощью одних лишь губ. Каждое прикосновение было для него одновременно пыткой и наслаждением. Он ненавидел себя за то, что его тело реагирует на эти «тренировочные» ласки. А Сынмин… Сынмин был холодным и внимательным учеником. Он запоминал, какие приемы вызывали у Хёнджина сбитое дыхание, и тут же мысленно делал пометку: «эффективно, использовать с Минхо». Однажды, после особенно долгого и, что ужасно, почти нежного сеанса поцелуев, Сынмин отстранился. Его губы были влажными и слегка распухшими. Он смотрел на Хёнджина не с отвращением, а с неподдельным интересом. — Знаешь, это начинает получаться. Уже не так противно. Эта фраза, сказанная почти с удивлением, вонзилась в Хёнджина острее любого ножа. «Не так противно». Вот высшая похвала, на которую он мог рассчитывать. Апофеозом стал вечер, когда они перешли к новой, более интимной «практике». Все было так же механически и обсуждено до мелочей. Но когда все закончилось, и они лежали в тишине, Сынмин нарушил ее своим ровным, спокойным голосом. — Завтра у нас с Минхо важное свидание. Ужин в том новом ресторане с видом на реку. Хёнджин замер, чувствуя, как по его спине ползут ледяные мурашки. — И? — с трудом выдавил он. — И я хочу, чтобы все было идеально. Спасибо, Хван. Твои уроки… они очень помогли. В этот момент в Хёнджине что-то перевернулось. Он представил, как Сынмин использует все эти приемы, все эти поцелуи, все эти ласки — на другом мужчине. На том, кого он действительно любит. Ярость, горькая и слепая, захлестнула его. — Зачем ты тогда продолжаешь приходить ко мне? — выкрикнул он, срываясь на крик. Голос дрожал от сдерживаемых слез и злости. — Ты уже все умеешь! Ты идеальный ученик! Иди к своему принцу и оставь меня в покое! Мой долг выплачен! Сынмин, уже одетый, обернулся у двери. На его лице мелькнуло неподдельное удивление, словно он не понимал причины этой вспышки. — Практика никогда не бывает лишней, — ответил он с своей обычной холодной логикой. — И… я еще не уверен на все сто. А с Минхо нельзя ошибаться. Ни разу. И он ушел. Оставив Хёнджина одного в квартире, пропахшей их грехом. Хёнджин стоял, сжимая кулаки, и понимал самое ужасное: он стал зависим. Зависим от этих встреч, от этой боли, от самого присутствия Сынмина. Он ненавидел эти «уроки», но жил в ожидании следующего. Потому что это было единственное время, когда Сынмин принадлежал ему. Пусть ненастояще, пусть фальшиво, но принадлежал. Он научил другого мужчину целовать того, кого любит. И в процессе сам влюбился в своего же ученика. Ирония судьбы была настолько горькой, что хотелось выть. Он стал своим собственным палачом, а Сынмин — и мучителем, и единственным лекарством от той боли, которую сам же и причинял. Яд привыкания проник в кровь. И противоядия не было.

***

Три дня тишины. Семьдесят два часа, в течение которых единственными звуками в квартире были гул холодильника и навязчивый, невыносимый звон в ушах. Звон, в котором слышались эхо смеха Сынмина и его же слова: «Спасибо за уроки. Все было идеально с Минхо». Хёнджин не просто выключил телефон. Он убрал его в дальний ящик, словно это была бомба замедленного действия. Он не открывал дверь, игнорируя звонки домофона и стук в дверь, который раздавался пару раз — наверное, соседи или курьер. Мир снаружи потерял всякие краски и смысл. Существовало только это пространство, пропахшее несвежим воздухом, пиццей двухдневной давности и его собственным отчаянием. Он лежал на кровати, уставившись в потолок, и перематывал в голове их последнюю «практику». Как Сынмин был сосредоточен, деловит, как оттачивал каждое движение, каждое прикосновение — не для него, а для кого-то другого. Хёнджин чувствовал себя тренажером в спортзале: его используют, чтобы накачать навыки, а потом уходят к живому, красивому партнеру. Самое страшное началось сегодня утром. Острая, режущая боль в груди сменилась тяжелой, свинцовой апатией. Его больше не злили рассказы о Минхо. Его больше не ранила чужая радость. Он просто… устал. Опустошен до дна. Чувства кончились. Осталась только всепоглощающая, вселенская усталость, приковывающая к кровати. Именно в этот момент, когда он почти достиг дна, раздался тот самый щелчок. Тихий, отчетливый, предательский. Звук ключа в замочной скважине. Сердце Хёнджина не заколотилось от ярости или надежды. Оно просто медленно, тяжело перекатилось в груди. “Конечно”, подумалось ему с горькой усмешкой. “Он всегда берет то, что ему нужно, не спрашивая. Даже мой покой”. Дверь открылась и закрылась. Послышались осторожные шаги. — Хван? Ты здесь? Голос Сынмина прозвучал неуверенно, что было для него странно. Хёнджин не шевелился. Он просто ждал. Сынмин появился в дверном проеме спальни. Он стоял, вглядываясь в полумрак, и Хёнджин видел, как его глаза медленно привыкают к свету. Он видел, как взгляд Сынмина скользнул по немытой посуде на стуле, по мятому белью на полу, по нему самому — заросшему, бледному, лежащему в той же одежде, что и два дня назад. — Выглядишь просто прекрасно, — привычно колко бросил Сынмин, но в его голосе не было прежней едкой силы. Это прозвучало почти как попытка начать их обычный ритуал. Хёнджин медленно перевел на него взгляд. Его глаза были пустыми. — Ключ, — тихо сказал он. Его голос был хриплым от долгого молчания. — Отдай и уходи. — А чего такой нелюдимый? — Сынмин сделал шаг в комнату, вертя в пальцах злополучный ключ с покемоном. — Решил в затворничестве новый имидж выработать? «Заброшенный затворник» — так себе стиль. — Сынмин. — Хёнджин произнес его имя без всяких интонаций, просто констатируя факт. — Мне не до тебя. Не до твоих подкатов, не до твоей практики, не до тебя вообще. Убирайся. — А если я не хочу? Мне скучно. И я ришел развеяться. Хёнджин закрыл глаза. Каждая клеточка его тела кричала об одном — об отдыхе. О тишине. О том, чтобы это закончилось. — У меня сегодня нет настроения с тобой ебаться, — огребал он, поворачиваясь на бок спиной к гостю. — По-хорошему прошу — свали. Иди к своему Минхо, потренируйся на нем. Ты уже все умеешь. Он ждал, что Сынмин взорвется, начнет язвить, приведет десяток колких аргументов. Но в ответ услышал лишь шаги. Сынмин не ушел. Он подошел к кровати. Хёнджин почувствовал его присутствие за спиной, как физическое давление. — Серьёзно? — безразлично спросил Хёнджин, не поворачиваясь. — Мне теперь тебе и комнату свою уступить? Вместо ответа Сынмин сел на край кровати. Пружины прогнулись под его весом. Хёнджин сжался. Это было невыносимо. Это вторжение в его последнее убежище. — Встань и уйди, — уже без сил прошептал он. — Пожалуйста. Но Сынмин не двигался. Он просто сидел и молчал. Эта тишина была громче любых ссор. В ней было столько вопросов, что у Хёнджина зашумело в ушах. Он собрал последние остатки воли, чтобы подняться и силой вытолкать наглеца, но его тело не слушалось. Оно было ватным, тяжелым. И тут что-то в нем сломалось. Окончательно. Не было больше ни злости, ни ревности, ни надежды. Была только всепоглощающая усталость. Усталость от борьбы, от чувств, от самого себя. Хёнджин тяжело вздохнул и натянул одеяло на голову, как ребенок, прячущийся от монстров. Жест капитуляции. — Делай что хочешь, — глухо прозвучало из-под одеяла. — Ты всегда это делаешь. Он слышал, как Сынмин встал. “Наконец-то”, — мелькнула последняя связная мысль. Но шаги направились не к выходу. Они обошли кровать. Сынмин лег на другую сторону, на самый край, спиной к Хёнджину. В комнате снова воцарилась тишина. Теперь она была другой. Напряженной, но не враждебной. Они лежали в полуметре друг от друга, два острова в океане невысказанного, разделенные одеялом и простыней. Хёнджин ждал. Ждал подколки, язвительного комментария, насмешки. Но слышал лишь ровное, чуть сбивчивое дыхание Сынмина. Минуты тянулись, как смола. И тогда сквозь одеяло, сквозь оцепенение, до него стало доходить странное ощущение. Оно было едва уловимым, почти невесомым. Не прикосновение, а просто… осознание близости другого живого существа. Того, кто, вопреки всем его просьбам, не ушел. И эта мысль, парадоксально, не вызывала раздражения. Сквозь толщу апатии и усталости она пробивалась тонким лучом. Он не был один в своей пустоте. Да, это был тот, кто эту пустоту и создал. Но сейчас он был здесь. Молча. Просто… был. Хёнджин не шевелился. Он боялся спугнуть этот хрупкий, абсурдный момент перемирия. Он медленно закрыл глаза, и впервые за трое суток его мысли, не прекращаясь, не глодали его изнутри. Они просто тихо затихли, убаюканные звуком чужого дыхания. Он не знал, что это значит. Он был слишком измотан, чтобы анализировать. Но свинцовая тяжесть в груди понемногу начала сменяться просто усталостью. Обычной, человеческой усталостью, за которой следует сон. И Хёнджин уснул. Не провалился в забытье, а именно уснул — глубоко и, как ни странно, спокойно. В последний момент перед тем, как погрузиться в сон, ему показалось, что холодная простыня между ними стала чуть теплее.