Ловушка для чувств

Сознание возвращалось к Сынмину медленно, как сквозь толщу воды. Первым, что он ощутил, был не запах, не звук, а тепло. Постоянное, глухое тепло вдоль всей левой стороны тела. Он лежал лицом к окну, а спиной чувствовал исходящее от Хёнджина тепло. Они не соприкасались, но расстояние между ними было сантиметров десять, не больше. Простота и тишина этого пробуждения были настолько непривычны, что на секунду Сынмину показалось, будто он впал в какую-то параллельную реальность. Он не шевелился, прислушиваясь к ровному, глубокому дыханию за своей спиной. Хёнджин спал. По-настоящему спал, а не ворочался в бессоннице, как последние дни. И в этом была какая-то странная заслуга Сынмина. Мысль заставила его внутренне ёкнуться — не гордостью, а скорее смутной тревогой. Он осторожно, как вор, приподнялся на локте и оглядел комнату. Бардак никуда не делся, но в нем появился некий порядок. Одежда с кровати была убрана им же вчера, окно приоткрыто. Его взгляд упал на тумбочку, где лежал телефон Хёнджина. “Выключен. Или разряжен”, — мелькнуло в голове. Потом он увидел свои часы. Стрелки показывали без десяти девять. Девять. Адреналин резко вколотился в кровь. В девять тридцать у него было свидание с Минхо. То самое, важное, идеальное свидание, к которому он так готовился. Всё тепло, вся мимолетная идиллия моментально испарились, сменяясь панической суетой. Он скатился с кровати так резко, что пружины жалобно заскрипели. Хёнджин крякнул во сне и повернулся на другой бок, но не проснулся. Сынмин замер, затаив дыхание, словно на месте преступления. Затем, крадучись, собрал свои вещи, разбросанные по комнате. Ему нужно было домой, принять душ, переодеться, привести себя в порядок. В голове уже крутился список дел: «Выглядеть безупречно, говорить на правильные темы, улыбаться, но не навязчиво». Мысль о том, чтобы разбудить Хёнджина и что-то сказать ему, даже не возникла. Что говорить? «Спасибо, что дал переночевать, теперь я бегу на свидание к тому, кого, по идее, должен любить»? Это звучало бы нелепо и… неправильно. Слишком лично. Он уже был в прихожей, когда его взгляд упал на блокнот для записок, валявшийся на полке рядом с ключами. Рука сама потянулась к нему. Он чувствовал себя обязанным оставить хоть что-то. Знак. Подтверждение, что его присутствие здесь не было миражом. “Надо написать что-то простое, по делу. Как всегда”, — приказал он себе. Но внутри все сжалось в комок. Перо в его руке зависло над бумагой. Он не мог написать «спасибо» — это было бы слишком тепло, слишком по-человечески, это разрушало бы все правила их игры. Он не мог написать «извини» — за что? За то, что у него есть своя жизнь? В итоге он вывел короткие, отточенные фразы, которые должны были звучать как обычно — колко и отстраненно. Они и прозвучали бы так, если бы не контекст. Если бы не та ночь. Он не думал о том, как их прочтет Хёнджин. Он вообще старался не думать о Хёнджине как о человеке с чувствами в этот момент. Это было невыносимо неудобно. Хёнджин. Проект «Практика» завершён. Все цели достигнуты, результаты удовлетворительные. Неиспользованные ресурсы (ты) более не требуются.

Сынмин.

Он перечитал записку. Да, в его стиле. Резко, цинично, без лишних слов. Он даже поставил точку в конце, как приговор. Он не видел в этих строках жестокости. Он видел лишь… ясность. Констатацию фактов. Их сделка окончена. Все честно. Не задумываясь, он положил записку на самое видное место — на подушку, с которой только что поднялась его собственная голова. Он вышел из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал громко, как выстрел, возвещающий об окончании одного и начале другого. Сынмин глубоко вздохнул, расправил плечи и зашагал по коридору, на ходу составляя в голове идеальный сценарий предстоящего свидания. Он бежал к своей идеальной картинке, стараясь не оглядываться на оставленную по ту сторону двери трещину в собственном фасаде. Он не оглянулся ни разу.

***

Кафе, выбранное для свидания, было таким же безупречным, как и сам Ли Минхо. Стекло, хром и дерево, запах свежесваренного эспрессо и дорогого парфюма. Сынмин влетел туда, как ураган, с опозданием в пятнадцать минут. Его сердце бешено колотилось — отчасти от бега, отчасти от нервов. Он поправил рубашку, сгладил дыхание и окинул взглядом зал, уже представляя, как Минхо сидит за столиком у окна, терпеливо его ожидая. Но столик у окна был пуст. Вместо этого его взгляд наткнулся на Минхо в глубине зала. И он был не один. Рядом с ним, развалившись в кресле с беззаботным видом, сидел парень-блондин. Его смех, звонкий и искренний, долетел до Сынмина сквозь гул голосов. Парень что-то оживленно рассказывал, размахивая руками, а Минхо слушал его с мягкой, непринужденной улыбкой, которой Сынмин у него никогда не видел. Та улыбка, что была обращена к нему, всегда была вежливой, выверенной, как у витринного манекена. Сынмин замер на пороге, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Его идеальная картинка дала трещину с самого начала. Что этот тип здесь делает? Кто он? Минхо поднял взгляд и заметил его. Его улыбка не исчезла, но стала немного формальнее. Он что-то тихо сказал блондину, тот кивнул, дружески хлопнул Минхо по плечу и, ловко подхватив свой рюкзак, направился к выходу, на ходу улыбнувшись Сынмину самой беззлобной улыбкой на свете. Проходя мимо, он бросил: — Не скучайте тут без меня! Сынмин не ответил. Он подошел к столику, чувствуя себя не желанным гостем, а непрошеным нарушителем спокойствия. — Ты опоздал, — заметил Минхо. В его голосе не было упрека, лишь констатация. — Пробки, — буркнул Сынмин, опускаясь в кресло напротив. Его пальцы нервно барабанили по столешнице. — А это кто был? — Друг, — просто ответил Минхо, отхлебывая кофе. — Феликс. Мы на одном факультете учимся, иногда по учёбе пересекаемся. «Друг». Звучало так просто и естественно. Не так, как его собственное определение Хёнджина — «тренажер», «долг», «назойливая муха». — Я не знал, что наше свидание будет групповым, — не удержался Сынмин, и яд ревности, о которой он сам не подозревал, просочился в его голос. Минхо поставил чашку. Его взгляд стал пристальным, изучающим. — Оно и не было групповым. Но мне вот что интересно, Сынмин, а ты вообще хотел этого свидания? Вопрос прозвучал так прямо, что Сынмин оторопел. — Конечно, хотел! Почему ты спрашиваешь? Мы же договаривались о нём заранее. — Договаривались, — кивнул Минхо. — Но давай будем честны. Ты последние несколько недель был каким то… другим. Ты говорил со мной, но взгляд у тебя был отсутствующим. Ты соглашался куда-то пойти, но делал это так, будто отмечаешь пункт в списке дел. Как будто ты не со мной встречаться шел, а… сдавать экзамен. Сынмин открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. «Экзамен». Это было до боли точное определение. — Я просто… хотел, чтобы все было идеально, — наконец выдохнул он, чувствуя, как защитная стена его иллюзий дает первую трещину. — Идеально для кого? — мягко спросил Минхо. — Для меня? Или для той картинки, которую ты нарисовал у себя в голове? Ты влюблен не в меня, Сынмин. Ты влюблен в идею меня. И это большая разница. — Это не правда! — вспыхнул Сынмин, но в его голосе уже слышалась неуверенность. — Ты просто… просто играл со мной! Пользовался мной! А теперь, когда появился этот Феликс… Минхо покачал головой, и в его глазах появилась не жалость, а что-то похожее на понимание. — Сынмин, а разве ты не делал то же самое? — его голос оставался спокойным. — Ты использовал меня как трофей. Как символ твоего успеха. «Вот, я смог завоевать идеального Ли Минхо». Ты никогда не интересовался, что я люблю смотреть по вечерам, о чем мечтаю, чего боюсь. Ты интересовался только тем, как мы выглядим со стороны. Слова падали, как камни. Каждое попадало в цель. Сынмин хотел кричать, спорить, но не мог. Потому что это была правда. Ужасная, неудобная, обнажающая правда. — Я… я не… — он бессильно умолк. — Ты не готов к отношениям, Сынмин, — заключил Минхо, и это прозвучало не как оскорбление, а как диагноз. — Не к настоящим. Ты боишься, что реальность окажется не такой, как в твоей голове. И ты прав, она такой не будет. Она будет сложнее, запутаннее и… настоящей. А ты к настоящему не готов. Ты предпочитаешь репетировать с кем-то другим. В тот миг, когда Минхо произнес «репетировать с кем-то другим», перед глазами Сынмина возникло не его лицо, а усталое, напряженное лицо Хван Хёнджина. Он вспомнил его горячие ладони, его сбившееся дыхание во время их «практики», его молчаливое присутствие в той самой постели сегодня утром. Не идеальную картинку, а живого, настоящего человека со своими чувствами, которые он, Сынмин, так старательно игнорировал. Его мир рухнул. Не с грохотом, а с тихим, жутким шелестом рассыпающейся фальши. — Мне жаль, — тихо сказал Минхо, и это прозвучало искренне. — Но я не хочу быть чьим-то проектом или трофеем. И думаю, ты тоже на самом деле этого не хочешь. Тебе нужно разобраться в себе, Сынмин. Понять, чего хочешь именно ты, а не твое представление о правильной жизни. Сынмин не нашел сил что-либо ответить. Он просто молча встал и, не глядя на Минхо, побрел к выходу. Его идеальный замок из песка размыло одной волной правды. И единственное, что осталось на его месте — тревожный, навязчивый образ человека, которого он просил научить его любить… но так и не научился видеть.

***

Слова Минхо жгли изнутри, выжигая всю ту идеальную картинку, что Сынмин так тщательно выстраивал. Ему нужно было бежать. Не домой, не в пустую квартиру, а к единственному человеку, чье присутствие сейчас не вызывало у него чувства стыда и растерянности. К Хёнджину. Он почти бежал по улицам, на ходу доставая телефон. Палец дрожал, когда он тыкал в имя «Хван Хёнджин». Длинные гудки, уходящие в никуда. Голосовая почта. Он сбросил и набрал снова. Тот же результат. Он писал сообщения, одно за другим: «Хван. Где ты?», «Нам нужно поговорить», «Я у твоего дома». Ни одного значка «доставлено». Тишина в ответ была оглушительной. Она злила. Злила так, что слезы подступали к глазам. «Упрямый идиот!» — мысленно кричал он, прибавляя шаг. К подъезду он подлетел, запыхавшийся. Повезло — кто-то выходил, и он проскочил внутрь, не вызывая Хёнджина через домофон. Лифт медленно, мучительно тянулся на нужный этаж. Выйдя, он почти подбежал к знакомой двери и начал стучать. — Хёнджин! Открой! Я знаю, ты там! — его голос звучал срывающе, эхом разносился по бетонной клетке. В ответ — мертвая тишина. Тогда он сунул руку в карман, нащупал холодный металл. Ключ с покемоном. Их старый, глупый символ какого-то другого времени. Он вставил его в скважину с знакомой легкостью, повернул. Но вместо привычного щелчка раздался сухой, бесполезный скрежет. Ничего не произошло. Он попробовал снова, с большим усилием, как будто мог заставить замок подчиниться силой воли. Бесполезно. Замок был новый. Блестящий, чужой. Физическое подтверждение того, что его здесь больше не ждут. Сынмин прислонился лбом к холодной деревянной поверхности двери. Внезапно накатившая усталость сбила с ног сильнее любой ярости. Он медленно сполз по двери на пол, поджал колени к груди и уронил голову на руки. Пахло пылью и чужими ботинками. Он сидел так, не двигаясь, может быть, минуту, может быть, час. Звонки, сообщения, стук — все оказалось бесполезным. Оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что Хёнджин вернется. Или не вернется. Он уже не был уверен. Глаза сами собой закрылись. Эмоциональное истощение взяло верх над упрямством. Он заснул прямо там, на холодном полу в чужом подъезде, прижавшись к двери, за которой, как он думал, скрывался человек, решивший вычеркнуть его из своей жизни. Его разбудил скрип тормозов такси и тяжелые, усталые шаги. Сынмин резко вскочил, задев головой о дверной косяк. Перед ним стоял Хван Хёнджин. В рабочей униформе, с большим пакетом продуктов в одной руке и связкой ключей в другой. Он смотрел на Сынмина не злым, не удивленным, а пустым, выгоревшим взглядом. — Ты… где был? — выпалил Сынмин, его голос звучал хрипло от сна и нахлынувших эмоций. — Я тебе звонил, писал! Почему не брал трубку? Хёнджин медленно, словно каждое движение давалось ему с огромным трудом, поднял руку с пакетом и показал на карман куртки. Оттуда торчал провод наушников. — Телефон оставил дома. — его голос был плоским, без интонаций. Он посмотрел на новую, блестящую личинку замка. — И сменил замок. Думал, содержание твоего сообщения было достаточно ясным. — Какого сообщения? Ты имеешь в виду ту дурацкую записку? — Сынмин фыркнул, пытаясь вернуть себе привычную роль колкого циника, но это вышло неубедительно. — Я пришел выяснить, что это за детский сад! Хёнджин тяжело вздохнул. Он не спорил, не кричал. Он выглядел смертельно усталым от всего этого — от Сынмина, от их игры, от собственных чувств. — Сынмин, — произнес он тихо, и в этом тихом ображении было больше силы, чем в любом крике. — По-хорошему прошу. Съебись отсюда. Иди домой. — Нет! — уперся Сынмин, чувствуя, как его захлестывает истерика. — Я не уйду, пока ты не объяснишь, что, черт возьми, происходит! Мы же… мы же… — Мы что? — Хёнджин вдруг поднял на него взгляд. И в этих глазах, наконец, вспыхнул огонек. Не ярости, а горького, невыносимого понимания. — Что мы, Сынмин? Назови. Друзья? Нет. Любовники? Ты сам позаботился о том, чтобы это было не так. Мы — отработанный материал. Договор завершен. Ты получил, что хотел. Что ты еще от меня хочешь? — Я хочу поговорить! — почти взвыл Сынмин, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Ему казалось, что он держится за край пропасти, а Хёнджин методично разжимает его пальцы. — Поговорить? — Хёнджин горько усмехнулся. — О чем? О Минхо? О том, как прошел твой идеальный день? Спасибо, нет. Я уже наслушался. — При чем тут Минхо? Я… — Сынмин попытался найти слова, чтобы объяснить весь хаос, творящийся у него внутри, но не смог. — При том, Сынмин, что ты никогда не видел меня! — голос Хёнджина вдруг сорвался, в нем прорвалась вся накопленная боль. — Ты видел способ добиться своего! Ты использовал меня, как использовал Минхо! Ты приходил ко мне, чтобы потренироваться для него, потом бежал к нему, а после рассказывал, как он коснулся твоей руки! Ты думал, мне приятно это слышать? Думал, у меня железные нервы? Нет. У меня болело сердце, Сынмин. Каждый раз. А ты даже не замечал. Он сделал шаг вперед, и Сынмин инстинктивно отступил. — Ты взял мой ключ, не спросив. Вломился в мой дом, когда я просил тебя уйти. Лег в мою постель, когда мне было хуже всего. А на утро оставил записку, что я — отработанный материал, и ушел к своему «идеалу». И теперь ты приходишь и требуешь объяснений? Объяснений чего? Ты всё прекрасно понимал. Ты просто не брал в расчет мои чувства. Потому что для тебя их не существовало. Слова били, как молотком, обнажая неприглядную правду. Сынмин стоял, опустив голову, и не мог вымолвить ни слова. Все его оправдания, вся его язвительность испарились, оставив лишь оголенную, стыдящуюся пустоту. Он смотрел на грязный пол в коридоре и видел там отражение всего своего эгоизма. — Я не хотел… — слабо прошептал он. — Неважно, чего ты хотел, — окончательно выдохнул Хёнджин. Его вспышка прошла, снова сменившись ледяной усталостью. — Важно, что получилось в итоге. А получился пиздец. И я не хочу в нем больше участвовать. Уходи, Сынмин. Просто уходи. Он вставил ключ в новую личинку замка, повернул его. Щелчок прозвучал громко, как приговор. Дверь открылась. Хёнджин переступил порог своей квартиры, даже не оглянувшись. — Хён… — попытался было Сынмин, но дверь захлопнулась прямо перед его носом. На этот раз навсегда. Он остался стоять в пустом, тихом коридоре один. Совершенно один. И впервые за долгое время он почувствовал не злость и не раздражение, а всесокрушающее, оглушающее одиночество. И понимание того, что он потерял то, что даже не успел осознать как ценность.