Гермиона
27 сентября 2025 г., 08:12
Это кошмар — расти и жить на этом острове.
Гермиона-Джин так часто слышала эти слова от своего отца, что могла бы сделать их семейным девизом и вышить на подушке.
Грейнджеры: Кошмар быть жителем Алека.
Гермиона-Джин не считала это таким уж ужасным.
Да, большую часть времени было мрачно. Солнце на Алеке вело себя как пугливый дикий кот, появляясь лишь на мгновение, давая надежду, что оно задержится, прежде чем снова спрятаться.
Да, это было уединённо. Ни лодки, ни корабли, ни паромы не посещали остров почти тысячу лет. Никто не помнил, почему материк стал таким далёким, но, впрочем, жители Алека, кажется, вообще плохо помнили что-либо.
Да, это было обыденно. Но они были людьми — смертными, — и это всё, кем они когда-либо будут. Они держали рыбные рынки и фермы, парикмахерские и кафе-мороженое. Они ходили в школу, изучали грамоту и науки, сплетничали по дороге домой. Они взрослели и зарабатывали на жизнь. Они росли и старели. Гермиона-Джин не считала, что быть обычным — это плохо. Напротив, она находила это вполне безопасным.
Если, конечно, ты не была ведьмой столетия.
Об этом спорили её родители, их тени танцевали на стенах в дрожащем свете свечи. Темнота вокруг делала их слова длиннее и острее, отчего по спине Гермионы-Джин пробегали мурашки. Она сдержала хныканье, когда её мать снова упомянула ежедневную газету, на первой странице которой красовалось лицо пожилой женщины. Мама, похоже, была очень расстроена тем, что женщина умерла так рано.
ТИЛЛИ БИЛЛИНГС, ЯГНЁНОК СТОЛЕТИЯ, УМЕРЛА В 79 ЛЕТ.
— Её называют ягнёнком? — робко спросила Гермиона-Джин у родителей. Может, если она присоединится к разговору, ей не будет так страшно.
Они оба замерли.
— Нет смысла приукрашивать, — холодно сказала её мать. Гермиона-Джин вздрогнула.
— Моника…
— Если ты не хотел, чтобы она слышала, надо было отправить её спать! — Мама встала и начала ходить между столом и плитой. Она вздохнула, прежде чем повернуться к Гермионе-Джин, её выражение смягчилось, когда она посмотрела на свою единственную дочь.
— Милая, ты знала, что раз в восемьдесят или сто лет среди смертных рождается ведьма?
Гермиона-Джин покачала головой, её карие глаза широко распахнулись. Она слышала шёпоты о ведьме, ягнёнке и жертве на холме от друзей в школе, но ей было восемь, так что она не понимала. Не по-настоящему.
— Когда ты сдаёшь экзамен на магию и Шестерка признают тебя достойной, ты становишься ягнёнком острова на заклание, если мы так решим. Так было всегда и так будет. Это то, что заставляет наши посевы процветать и защищает нас от ужасных бурь. Сила этой одной ведьмы не даёт врагам появляться на наших берегах. Она защищает остальных от их гнева. Ещё не было ягнёнка, которого остров не отправил бы к Шестерке.
— Когда они идут к Шестерке, они живут так же, как они?
В голове Гермионы-Джин это не казалось таким уж страшным. Они редко приходили в их деревню, но когда появлялись, оставляли впечатление, словно горячее клеймо. Каждый из них утопал в богатстве и вёл себя как бог. Она даже слышала, как Кэти Белл рассказывала всем, что солнце следовало за близнецами Паркинсон до самого их уединённого холма, сияя только для них.
Чего бояться в такой жизни?
— Нет, — мягко сказала её мама. — Они живут как рабы.
Страх, который она чувствовала раньше, снова начал скользить по спине Гермионы-Джин.
— Ведьма будет жить печальной жизнью?
— Её будут использовать ради её магии, чтобы дать Шестерке власть управлять нашим островом. Они забирают её магию, пока она не умрёт — либо от истощения, либо от старости.
Гермиона-Джин почувствовала, как её губа задрожала от окончательности в тоне матери. Она взглянула на фотографию женщины, ведьмы, которая теперь была мертва. Для этой бедной ведьмы, как и для той, что придёт следующей, не было надежды, только судьба, такая же мрачная, как вечно нависающее над их домом серое небо.
— Думаю, хватит разговоров, — вмешался её отец, положив сильную руку на спину дочери. Гермиона-Джин сразу почувствовала себя лучше.
Её мама снова вздохнула, поцеловала Гермиону-Джин в макушку и направилась в конец коридора, щёлкнув дверью за собой.
Когда мать вышла из комнаты, отец подхватил её на руки и крепко прижал к себе. Он дрожал.
— Я молюсь, чтобы это была не ты, — прошептал он ей в волосы. — Кто угодно, только не моя девочка.
Эти слова прокляли её. Обрекли.
Пройдёт десять лет, прежде чем они узнают.
Гермиона-Джин внимательнее прислушалась бы к этой истории, если бы знала, что она — ягнёнок, отданный Шестерке на заклание.
