Ягнёнок на заклание|A Lamb to the Slaughter

Драко провёл пальцами по зелёному листу. Его ведьма вырастила это — не природой, а магией. Одним шёпотом она дала ему жизнь, чего он сам мог достичь только с помощью палочки, напитанной её сущностью. Его магия была каплей дождя — её же — грозой. Он не знал, что об этом думать. Драко отряхнул мантии. До отъезда за Гермионой в поместье Нотт оставалось меньше часа. Стоит ли переодеться? Съесть ещё одно сладкое пирожное? Он пробовал читать в библиотеке и играть на фортепиано, но был слишком взвинчен, чтобы сидеть на месте… ХЛОП! Драко обернулся и увидел избитую Певенси, бросившуюся к нему с дикими, полными паники глазами. Его охватил холод. — Певенси? — Это… это моя леди! — рыдала она, вцепившись в его мантии. — Он… он сломал Гермиону! Все мысли в голове Драко исчезли, словно тени, поглощённые полной темнотой. Осталось лишь одно, одно слово, стучащее в его голове, в сердце… Гермиона Гермиона Гермиона… — Где она? — Он не мог сдержать дрожь в голосе. — Когда лорд Нотт разрешил Певенси, Певенси аппарировала сюда, чтобы лечить Гермиону. Певенси уложила её в кровать. Драко побежал. Он распахнул дверь и продолжал бежать, затем мчаться по лестницам, распахивая дверь за дверью, пока его грудь не начала вздыматься не только от усилий. — Гермиона? — Его голос был словно осколок стекла, готовый рассыпаться в пыль. — Ох, Гермиона-Джин… Певенси появилась с хлопком и принялась за работу, пока Драко смотрел на то, что они сделали с его ведьмой. Его женой. Её мантии лежали в лохмотьях на полу, а ночная рубашка была свежей и чистой благодаря Певенси. Волосы были растрёпаны, словно кто-то постоянно их дёргал. Синяки и следы укусов окрашивали её красивую кожу в фиолетовый, а её глаза… Её глаза были пустыми, глядя в никуда. Но её разум не был пуст. Драко почти желал, чтобы он был таким. Образы случившегося били в его сознание, снова и снова, пока они оба переживали это… Драко едва успел добежать до туалета, прежде чем его вырвало всем содержимым желудка. Её воспоминания, казалось, сжимали его внутренности, и только когда он воздвиг свои ментальные стены, он смог промыть рот и умыть лицо. Его руки дрожали, когда он вцепился в раковину и слушал, как Певенси пытается говорить с Гермионой. Это было всё, чего он боялся. Его худшие кошмары сейчас кровоточили в его мрачной реальности. Это была пытка с зубами, чёрная дыра, жестоко затягивающая его. Потому что даже в кошмарах он мог её утешить, и она бы откликнулась и исцелилась так, как он хотел. Но здесь, в реальном мире, он был бесполезен. Беспомощен. Чужак в её травме. И теперь его слово ничего для неё не значило. Он обещал защиту — поклялся в этом — и всё же оставил её одну, чтобы её растерзали. Драко обнаружил, что хочет разбить кулак о зеркало, но ему придётся подождать, пока он не вернётся в свои комнаты. Он наконец спустил свой беспорядок в унитаз и пошёл мягко и медленно, наблюдая, как Певенси наносит эссенцию дикого дягиля на более серьёзные раны Гермионы. Сама домовая эльфийка выглядела избитой и покрытой синяками, но продолжала напевать и работать над Гермионой, словно её собственное тело не было покрыто порезами и пятнами крови. — Я сказала ему остановиться, — голос Гермионы был хриплым, словно она кричала так сильно, что её слова обрели когти и разорвали её изнутри. Он вздрогнул, когда она заговорила. — Я сказала «нет», а он просто… смеялся. Это была не его Гермиона. Это была девушка с горем в костях, тошнотой в желудке и желанием быть где угодно, только не в своём разуме. Она наконец посмотрела на него, но её глаза были такими пустыми, что он сосредоточился на её носу. — Я никогда не буду прежней. — Что бы она ни думала, эти слова открыли хранилище внутри неё. Гермиона свернулась калачиком и зарыдала так сильно, что казалось, будто она задыхается. — Я никогда не буду прежней… Я никогда не буду прежней…

***

Пока она спала, была лишь одна постоянная вещь, кроме тяжёлой тьмы. Лёгкое касание пальцев, такое невесомое, что Гермиона гадала, не обман ли это её разума. По её лбу. В её волосах, по щеке. Часто касание проходило по её пальцам, но никогда не брало её за руку. Они никогда не делали ничего, кроме как приходили и уходили, словно она была слишком хрупкой, слишком редкой. Словно малейшее касание пальцев было всем, что мог позволить себе незнакомец, потому что большее могло бы заставить её рассыпаться, как песок под их прикосновением. Гермиона гадала, не ради ли их самих они так сдерживались, а не ради неё.

***

Девушка с белыми волосами и родинкой в форме полумесяца не пыталась ничего сообщить Гермионе, пока они смотрели друг на друга через поле. Она стояла там, в солидарности. В сестринстве. Таинственная женщина лишь кивнула раз, прежде чем сон растаял в ничто.

***

Губа Нарциссы дрожала, но Драко гадал, не от сочувствия ли это, а от гнева. Он и его мать провели в комнате Гермионы два дня, ни один из них не уходил. Один дежурил, пока другой спал на неудобной кушетке, которую он притащил туда. Они ели вместе, вместе с Певенси помогали менять её повязки. Если не его пальцы расчёсывали её локоны и касались её ресниц, то это были пальцы его матери. Люциус приходил раз в день, но когда он сказал Драко сохранять трезвую голову, отвечая Ноттам, Драко рявкнул на отца, чтобы тот убирался. Теперь Драко гадал, не были ли эти слова предназначены только для него. Мать откинула ещё один локон, пока Гермиона беспокойно ворочалась во сне. — Они должны заплатить, Драко. Он посмотрел на неё. — Я знаю. Просто у меня не хватило духу оставить её. Мать встала, быстрая, как лань. — Я останусь здесь, чтобы присматривать за ней. Певенси сказала, что она не должна полностью проснуться до завтрашнего утра. — Она взяла его за руку, и он удивился, почувствовав, что её кожа горяча. — Они причинили боль Малфою, Драко. Посмотри, что они сделали с одной из нас. Он смотрел. Он не переставал смотреть. Он позволял этим языкам пламени гнева лизать его позвоночник, пока это не стало единственным, что держало его в целости. Драко боялся, что если отпустит это, то рассыплется в пепел. — Покажи Дому Нотт, почему нас называют холодными и самыми хитрыми.