Полчаса

      — Как назовём? — тихо спрашивает Юля, держа на руках новорождённую дочку. Прошло всего несколько часов с момента рождения малышки, но они кажутся одной большой вечностью, которую хочется ощущать бесконечно. Девочка на их фоне выглядит такой крошкой, что обоим страшно сделать даже малейшее движение или превысить допустимую громкость голоса, чтобы не спугнуть малютку. — Не знаю, — также шёпотом отвечает Марк, наблюдая за своими девочками: пока маленькая на маминых руках изучает этот мир большими голубыми глазами, взрослая девочка мило ей улыбается, еле сдерживая слёзы счастья, — выбор за тобой. — Может, тогда София? — Почему? — мысленно Тишман понимает, что лучше имени для их девочки уже не придумать, но всё же решает спросить. — Ну, ты посмотри в эти глазки, как она смотрит на нас, на вещи вокруг. Это не просто взгляд ребёнка, который появился на свет, здесь присутствует её собственная мудрость, которую мы, наверное, не поймём. Ну, и ещё потому, что я всю беременность спать хотела, но она мне не давала своим «боксом». — София Марковна, значит? — в этот момент девочка задерживает свой любопытный взгляд на Марке, невербально говоря, что хочет к нему. — Кажется, кто-то хочет с тобой познакомиться. — Паршута аккуратно передаёт девочку мужу на руки, смотря на то, как, оказавшись в папиных руках, София начинает рефлекторно улыбаться ему, отчего Марк ближе прижимает её к своей груди, целуя в маленький лобик, — Маруш, спасибо тебе. — За что, Юль? — За всё…

***

      В гостиной висит напряжение и тишина, нарушаемая только тиканием часов, тяжёлым дыханием и тихими женскими всхлипами. Тридцать. Тридцать мучительно долгих минут. Без его голоса, его глаз, его улыбки. Без него. Он ушёл, можно сказать, не прощаясь — просто собрал вещи и тихо закрыл за собой дверь, чтобы не разбудить спящую в самой дальней комнате дочку.       В ушах до сих пор эхом отзывается бессмысленная, до тошноты болезненная ругань, за которую Юле хочется несколько раз четвертовать и сжечь себя, отмотать рулетку времени на полчаса назад и по-человечески поговорить с мужем, обсудить всю ситуацию, а не наезжать и обвинять во всех смертных грехах, которые только существуют. Но Марк тоже повёл себя не лучшим образом — завёлся с полуслова и начал отбивать её обвинения своими, что привело к худшему решению в жизни.       Последний год их отношения переживали не самые лучшие времена: Марк стал слишком часто уезжать на гастроли, иногда даже на несколько недель, ночами мог оставаться в студии, записывая новый материал, о котором он не рассказывал, и Юле часто приходилось оставаться одной с четырёхлетней дочкой в их новой квартире. Казалось бы, это — его работа, которая приносит ему удовольствие и деньги в семью, но Юлю стал задевать факт того, что она, несмотря на свои релизы и выступления, всегда находит время на их семью, в то время как муж постоянно уворачивается от ответов, когда она спрашивает про его планы, говоря, что это сюрприз и расскажет об этом позже.       Поднявшись с дивана, Паршута направляется в детскую, чтобы убедиться, что Соня спит и не слышала их ссору. Зайдя в комнату, девушка обнаруживает мирно спящего ребёнка в постели в обнимку с белым плюшевым зайцем, которого Юлины родители подарили на первый день рождения. Тихо сев к ней на край постели, Паршута аккуратно убирает мешающую прядь волос, смотря, как дочка смешно морщится во сне. Внешне девочка очень сильно похожа на Юлю в детстве, от неё же достался и взбалмошный характер, готовый на разные авантюры. А вот глаза достались ей от Марка — такие же голубые, чистые и наполненные любовью и любопытством к этому миру. — Мама, — почувствовав Юлину ладонь у себя на волосах, Софа сонно потирает глаза, пытаясь рассмотреть маму в темноте, — ты чего? — Спи-спи, всё хорошо, милая. — девушка целует дочь в лоб, молча глотая солёные слёзы. Закрыв дверь, Паршута уходит в спальню и обессилено ложится на их с Марком кровать с мыслью о том, что ближайшие несколько месяцев она будет засыпать одна. Снова.

***

— Ну, маам, можно ещё одну серию? — Юная леди, разве не Вы говорили, что как только закончится мультик, то сразу юркнете под одеяло, м? — Мама, ты что-то перепутала, я такого не говорила. — Узнаю знакомые оправдания, интересно, чьи же они? — язвит в сторону супруги Тишман, получая в ответ лишь наигранное закатывание глаз. — А вообще, Сонь, мама права, уже поздно, а то завтра не проснёшься. Так что, принцесса, пойдём спатки. — взяв ребёнка на руки, Марк несёт её в детскую. — Пап, посидишь со мной немного? Мне кое — что нужно сказать тебе. — Конечно, — мужчина аккуратно ложится к дочери, пока та крепко прижимается сбоку, приобнимая за торс, — Удобно? — Ага. Папуль, а почему ты всегда один уезжаешь на концерты? Почему мы с мамой не можем с тобой поехать? — Соф, всякое бывает. Иногда нужно на машине доехать, а иногда на самолёте, а это утомляет. А почему ты спрашиваешь? Хочешь со мной в следующий раз поехать? — Да, а то нам с мамой скучно без тебя, особенно мне. — Ну, хорошо, в следующий раз обязательно тебя возьму с собой. — Папуль, наклонись пожалуйста. — мужчина послушно выполняет её просьбу, наклоняя голову к её губам, и ту же чувствует горячий воздух, — Я тебя люблю. — Я тоже тебя люблю, Совёнок. — осторожно целуя в макушку, шепчет Тишман, закрывая глаза от прилива нежности и любви к своей маленькой принцессе. — Спокойной ночи! — Тишман выключает свет в детской и направляется на кухню к супруге, замечая её сидящей за столом с кружкой горячего напитка. — Уснула? — Да. Давай тоже после чая потихоньку спать ложиться, а то устал неимоверно, глаза закрываются. — Даже интересно, когда ты успел устать, если целых 3 дня был дома? — сделав глоток чёрного чая, Юля осознанно делает этот укол в его сторону, чтобы наконец-то прояснить всю сложившуюся обстановку, пусть и звучит это немного нехорошо со стороны. — К чему ты сейчас это сказала? Если хотела пошутить, то сарказм сейчас не очень уместен. — Это не сарказм, дорогой мой, это констатация факта. — Какого факта? — А ты сам не замечаешь, что тебя дома практически нет последние месяцев пять? — Юль, я тебе уже в сотый раз говорю, что сейчас такой период, когда нужно быть постоянно на работе. Ты не думай, что мне абсолютно не хочется больше времени проводит с тобой и Сонькой, я тоже родитель, и тоже скучаю по ней. — Что-то незаметно, — вот этот укол уже сильнее цепляет Марка, отчего его выражение лица начинает меняться с расслабленного на более напряжённое, а взгляд становится строже, но пока он не решается к ней повернуться, — если бы ты действительно этого хотел, то уменьшил бы объём работы. — Раз я для тебя слишком зацикленный на работе, то зачем тогда за меня вышла? — Потому что любила дурака! А сейчас уже в этом не уверена. — Не уверена? А в чём ты тогда уверена? — В том, что тебе уже не так и важна наша семья, раз ты выбираешь работу и сцену! — тихо шепчет Юля, в надежде, что он не услышит, но, как назло, именно эти слова пронизывают его так же резко, будто в него вонзили острый нож, и тотчас вынули. А потом ещё раз. И ещё. Марк медленно разворачивается к ней всем корпусом тела, и страшно уже становится Юле. Ещё ни разу за 22 года она не видела такого взгляда: холодного, но одновременно гневного и излучающего опасность. — Повтори сейчас то, что сказала! — его голос звучит ровно и твёрдо, но до неприятного пугающе. — А ты в первый раз не… — Повтори. это. ещё. раз. Юля! — каждое слово буквально сквозит злобой и болью, но Марк ещё сдерживает себя, чтобы не превысить тон голоса с обычного на крик. — Хорошо, я повторю, — Паршута демонстративно встаёт из-за стола и вплотную подходит к Марку, смотря в его злые глаза своими, — Тебе не нужна ни наша семья, ни я, ни Соня! — после этих слов наступает долгая напряжённая тишина: никто не решается сказать что-либо после такого резкого выпада. — Всё сказала? — А тебе ещё хочется что-то услышать? — Хорошо, твоя правда, но позволь тебе напомнить, кто из нас чаще всего наступал на одни и те же грабли и кто кого возвращал в жизненный ритм после моря слёз и истерик? Не помнишь? — он мастерски язвит в её сторону, прекрасно зная, что для Юли прошлое — больная тема. — Кто из нас каждый раз звонил в 2 часа ночи со слезами и просил приехать? — с каждым словом голос Тишмана становится всë громче, взгляд из тихого и размеренного моря превращается в сильнейший шторм. — И самое главное, Юля, вспомни, кто был с тобой все эти чёртовы 20 с лишним лет? — Паршута молча пропускает через себя каждое слово, борясь с желанием ударить мужа, чтобы он замолчал. — Ну, ты был, и что?! — А то, что, если бы мне было абсолютно на тебя плевать, то я бы даже не обращал внимание на твою жизнь. Но я выбрал тебя. — А теперь жалеешь, да? — мужчина ничего не говорит ей в ответ, просто равнодушно смотрит на её шторм в глазах, пытаясь сдерживать себя. — Не поверишь, но мне сейчас очень хочется согласиться с тобой, — для Юли эти слова звучат громом среди ясного неба. Самый родной и любимый человек вдруг признаётся ей в том, что все два десятка лет, возможно, были ошибкой, — но я не могу, ибо есть человек, которого я люблю больше всего на свете. И ты тоже его любишь, Юля! И мы не имеем права о чём-либо жалеть! — оттолкнув супругу, Марк уходит в их спальню, пока она стоит в полнейшем ступоре, пропуская каждое его слово, и от каждого из них становится больно. Она не замечает, как пролетают 10 минут, а Марк так и не вышел из комнаты. — Марк? — после долгого молчания даже еле слышимый шёпот начинает резко резать слух, — Марк, ответь хоть что-нибудь, — звон замка, и из спальни выходит Тишман, в другой одежде и с небольшой сумкой. На неё — ноль реакции, будто бы она — призрак, которого никто не замечает, — Прекращай свою молчанку, уже несмешно! — Паршута спешно бежит за ним в прихожую, и встаёт между ним и дверью, блокируя любую возможность уйти. — Юль, пропусти! — Нет, ты никуда сейчас не пойдёшь, пока мы не поговорим! — без толку: она так же стоит, не давая пройти. — Юля, ты хочешь, чтобы наши разговоры перешли в закономерное выяснение отношений и обвинения по поводу и без? Один такой разговор, второй, а там и до развода будет недалеко. Ты этого хочешь? Поверь, сейчас так будет лучше для нас всех. Я не хочу, чтобы наши проблемы как-то отразились на ребёнке. Поэтому просто пропусти меня. — Юля молча отходит в сторону, пропуская Марка, и даже не поднимает на него взгляд: буквально одно неосознанное предложение пошатнуло их отношения длиной в 20 с небольшым лет. Марк также не может взглянуть на неё напоследок, поэтому просто опускает ручку двери, выходя из квартиры. — Передай Соне, что я её очень люблю и скоро вернусь, она девочка умная, всё поймёт. — дверь тихо закрывается, а за ней слышатся его удаляющиеся шаги и шум лифта. Юля медленно подходит к окну, наблюдая за тем, как Тишман садится в машину и, вырулив с парковки, уезжает вдаль.

***

      Путь от их квартиры до Патриарших занимает рекордные 30 минут, что не удивительно для ночной полупустой Москвы. За всё время, проведённое в дороге Тишман прокручивал в голове Юлины слова по кругу, во многом соглашаясь с ней: за год, действительно, накопилось много недоговоренностей, о которых стоило бы рассказать сразу, но он всё время откладывал разговор до последнего, поэтому эта ссора была лишь вопросом времени — рано или поздно, но она бы произошла. Дверной замок открывается только с пятого раза, будто бы не желая впускать хозяина внутрь. В квартире как никогда холодно, пусто и тихо. Будто он вернулся в свои одинокие годы, когда тишина и холод помещения были чем-то обыденным, а сейчас — чем-то неизвестным. Впрочем, душевное состояние у него сейчас ничуть не лучше. Пройдя в гостиную, Тишмана охватывает некая дрожь по телу, от которой становится не по себе. На полу лежат забытые с их последнего визита игрушки, которые он всё никак не мог привезти обратно, на стенах и полках — совместные фотографии, напоминающие о светлом прошлом. Каждый уголок в квартире отзывается сжимающим до боли в сердце воспоминанием: день, когда Юля вернулась из Америки, первое исполнение «Невыносимой», спонтанное предложение на кухне, их первая ночь втроём, первая простуда, первые Софийкины шаги… И так до бесконечности.       Эта квартира впитала в свои стены целый океан любви, тепла, радости, музыки и безграничного счастья. И от осознания того, что они, возможно, разрушили всё до основания, становится невыносимо плохо и мерзко. Марк обессиленно садится на диван, закрывая глаза ладонями, и, впервые за 4 года, даёт волю слезам. Пускай осудят, но когда ты своими же недосказанностями и тайнами разрушаешь крепкую, на первый взгляд, идиллию, и в этом разрушении, в первую очередь, страдает твой ребёнок, ты начинаешь ненавидеть себя буквально за всё, что сказал, сделал и смел даже подумать. Достав из кармана телефон, Тишман в быстром порядке находит в мессенджере переписку с женой. Была в сети в 22:43. «Юль… Я знаю, что сейчас бессмысленно о чём-то говорить. Но мы с тобой совершили непроститительную ошибку, за которую корим себя сейчас. И она может оказаться фатальной. Я надеюсь, мы найдём выход из этой ситуации. Если что-то нужно будет, всегда пиши, я помогу, несмотря на… на всë это.» — слов не находится. А нужны ли они? Всё, что они хотели, уже сказали. Много, громко и не по делу.

***

— Мама, просыпайся! — на всю квартиру раздаётся звонкий голос, и уже через несколько мгновений девочка взбирается на родительскую кровать в попытках разбудить маму, — Мааам! Хватит спать, пойдём на кухню! — Доброе утро. Ты чего так рано проснулась? — Я уже не могу спать, всё, что можно было, уже приснилось. — девочка замечает пустой мамин взгляд и сама начинает обеспокоенно смотреть на Юлю, — Мамуль, с тобой всё хорошо? — А? Да, просто не до конца проснулась, всё хорошо, не переживай. — Мам, а где папа? — вопрос, на который не хочется отвечать, но придётся. Да, будет больно, да, дочка может обидеться на родителей, но сказать всё равно нужно. Иначе будет поздно. — Папа? Он… Он уехал. — Как уехал? - настроение Софии вмиг сменяется с весёлого на обиженное, а нижняя губа начинает подёргиваться, предвещая нежелательные слёзы. — Без… без меня? Но… он же обещал, что возьмёт меня с собой! — Сонь, но так бывает, ему ночью позвонили и сказали, что нужно приехать, поэтому он решил тебя не будить, и передал, что как только освободится — обязательно позвонит. — Мама, — малышка крепко прижимается к девушке, будто бы боясь отпустить, — А папа точно приедет обратно? — тихо спрашивает Софа, поднимая на маму большие голубые глаза, на которых виднеется тонкая пелена слёз. — Конечно, Совёнок, а почему нет? — Просто… вы ночью кричали, — после этих слов Юле становится больно и мерзко на душе от их с Марком поступка: она всё слышала, — Он больше меня не любит, да? — в следующую секунду по щекам девочки начинают течь тонкие струйки слёз, пока Юля успокаивающе гладит ей спину, сдерживая свой поток слёз — ночью уже хватило. — Солнышко, не плачь, папа тебя очень сильно любит, и мы не кричали, а разговаривали на повышенных тонах. Всё хорошо, милая, всё хорошо. Он приедет. — Юля сейчас безбожно врёт, но говорить о том, что, возможно, папа будет приезжать ГОРАЗДО реже она не хочет. Нужно просто перетерпеть этот трудный период.       

***

Месяц спустя…       Они так и не смогли нормально поговорить за всё это время. Сообщения оставались отправленными, но без ответа. Звонки сбрасывались, либо были намеренно пропущенны. Несколько раз Марк приезжал под окна квартиры и ждал, что либо девочки выйдут из подъезда, либо кто-то посмотрит в окно. Но все попытки были тщетны. Эта игра в молчанку и игнор ради игнора не нравится уже никому. Но оба слишком гордые, чтобы уступить друг другу. С дочкой Марк также не видится. Он порывался к ней приехать, но постоянно его останавливало чувство вины перед ней. Он обещал ей, что без неё больше никуда не уедет, но не смог сдержать обещание. И теперь, с большой вероятностью, она обижена на него, и не хочет с ним разговаривать. Поэтому, в первую очередь, ему нужно извиниться именно перед Софией — перед своим маленьким лучиком света, который однажды озарил их с Юлей жизнь, и который он боится потерять.

***

      В один из таких дней Тишман решает приехать к Софии в детский сад, чтобы забрать её и вместе поехать к Юле. Дорога занимает немного времени, так как они выбирали садик ещё тогда, когда жили на Патриарших. Подьехав к воротам, Марк видит из окна машины, как его маленькая принцесса бегает по площадке со своими друзьями, и в области сердца начинает разливаться щемящая тоска и нежность. Он долго наблюдает за ней, за тем, как она бегает в розовой курточке, купленной после демонстрации глаз Кота в сапогах из мультика и слов "ну, она такая красивая, можно её взять?", как разговаривает с подружкой, обсуждая какие-то их личные секреты, начиная смущённо улыбаться, демонстрируя ямочки на щёках, в точности, как у мамы — она так счастлива, и Марк хочет, чтобы это счастье никогда не заканчивалось. Выйдя из машины, мужчина медленно подходит к площадке, в надежде на то, что дочка его увидит. Так и происходит. Глаза в глаза. Голубые в голубые. — Папочка! — девочка бежит к нему со всех ног, и в следующую секунду оказывается в его крепких объятиях, а его губы оставляют несколько поцелуев на её щеках, макушке, носу. — Здравствуй, моё солнышко, — он боится её отпустить, думая, что это сон, и на самом деле всё по-другому, — как ты? — Пап, почему ты уехал? — Марк пытается подобрать нужную мысль и донести её до ребёнка, но слов, как назло, не находится. — Сонь, ты уже девочка взрослая, и должна понимать, что взрослые иногда могут ссориться. Причём очень сильно. И мы с мамой не исключение. — Вы поссорились? - любопытный взгляд пронзает его насквозь, а врать перед своей принцессой Марк не умеет: лучше уж сказать правду. — А почему тогда не помиритесь? — Не поверишь, но мы не можем. Мы оба боимся. Боимся, что, если попробуем, то... Я уеду навсегда, — Тишман виновато поджимает губы, чувствуя, как внутри всё сжимается от сказанных слов. А реальность, в принципе, вещь не самая приятная. —А я не хочу этого, и мама тоже. — Папа, поехали домой, я буду вас мирить! — дочка аккуратно закидывает руки на шею отца, опаляя тёплым шёпотом его ушную раковину, — Только я сейчас воспительнице скажу, что ты меня заберёшь, и поедем мириться. И цветы любимые не забудь купить, а то без них ничего не получится. — девочка тотчас убегает обратно в толпу и через несколько минут возвращается, залезая к Марку на руки.       После поездки в цветочный за огромным букетом розовых пионов, машина останавливается у родного подъезда, а Марка начинает бить некая дрожь от предстоящей встречи, которая может оказаться последней. В голове проносится множество сценариев развития событий: от благополучного примирения до возвращения в одинокую и холодную квартиру. — Сонь, иди ко мне! — девочка тут же самостоятельно освобождается от ремней на детском кресле и перелезает к нему на передние сиденья, усаживаясь у папы на коленках, крепко прижимаясь к нему, и Марк позволяет себе при ней заплакать: быть в разлуке с главным человеком в твоей жизни — худшая мука, которую могли придумать. — Пап, я скучала! — после этих слов мужчина ещё крепче прижимает ребёнка к себе, мысленно уничтожая себя за тот вечер. — Я тоже скучал, Совёнок, - он молча глотает слёзы, целуя дочку в макушку, пытаясь как-то успокоиться, но не может, — очень сильно! Я тебе обещаю, что этого не повторится. Никогда.

***

— Да, иду я, сейчас! — на всю квартиру начинает играть трель дверного замка, дожидаясь, пока хозяйка наконец-то откроет дверь. Юля спешно идёт к ней, думая, что приехала подруга, с которой они потом хотели забрать дочку. Но открыв дверь, Паршута замирает на месте, а сердце падает в пятки, даже ниже: перед ней стоит Марк вместе с Софией. Она не может не может вымолвить ни слова, смотря на мужа шокированным взглядом, пытаясь сдерживать нахлынувшие эмоции. — Здравствуй, Юля. — голос непривычно срывается на шёпот, будто в квартире, кроме них троих, находится целая толпа людей, и этот разговор ни в коем случае не должен выйти за стены помещения. — Здравствуй. А как ты… — Мам, не переживай, всё хорошо, в садике знают, что меня забрали. — Я рада, иди, пока, руки помой. — девочка убегает в ванную, пока родители стоят в прихожей, пытаясь начать разговор. — Почему не предупредил, что заберёшь её? — Да, я и сам не думал, что так получится. Пропустишь? Нужно поговорить. — Иди в гостиную, я сейчас подойду. — по его решительному взгляду ей становится понятно — намечается очень серьёзный разговор, после которого они либо окончательно разойдутся, либо попробуют вернуть всë к статусу Кво. Они проводят за столом в полной тишине полчаса. Снова эти злосчастные 30 минут. Никто не решается что-то сказать, боясь, что только всё испортят. — Юль? — тихо шепчет мужчина, в надежде выйти хотя бы на небольшой контакт — Почему молчишь? — Задумалась. — также тихо отвечает Паршута, равнодушно смотря в окно, на скатерть, на на стену — куда угодно, лишь бы не встречаться с его глазами, по которым успела соскучиться за этот тяжёлый в их отношениях месяц, — Марик, зачем ты приехал? — Поговорить и прояснить ту ситуацию, которая произошла месяц назад. — Тишман аккуратно берёт её ладони в свои, нежно поглаживая костяшки большими пальцами, — Юль, я понимаю, что сказал тогда лишнего, что в этой, по большей части, моя вина, но я уже не могу. Я не могу без вас. — встав из-за стола, мужчина крепко прижимает супругу к себе, чувствуя на своей спине её ладони, — Прости, Юль… — голос срывается на шёпот, глаза застилает тонкая пелена слëз. — Я знаю, что я — идиот. Но я боюсь! Боюсь потерять тебя, потерять Соню и окончательно разрушить всë, что между нами. Я не хочу вас терять навсегда, Юля… — А ты думаешь, мне этого хочется? Я же сама не лучше — прицепилась к тебе с дурацкими вопросами, вспылила на месте. Я прекрасно знаю, как ты горишь своим делом, но мне тяжело, Марк, одной. И этот месяц не исключение. Всё-таки мы друг друга стоим. — Удивительно, что у двух таких дурачков родилась очень умная девочка. Это же была Сонина инициатива, чтобы мы помирились. — Тишман стреляет глазами в дверной проём, наблюдая как девочка смущённо прячется за стенкой. — Иди к нам. — дочка резво подбегает к родителям, обнимая их, пока взрослые нежно соприкасаются лбами, мысленно обещая не повторять своих ошибок. — Всё-таки правильно тебя мама Софией назвала, ты, действительно, не по годам мудрая.