Привилегия

Когда старик Кейзо говорит, что они переезжают, Хакуджи не особенно удивлён. Это было вполне ожидаемо. Единственная и горячо любимая дочь, наконец, закончила школу. Отличница, умница, красавица, все дороги открыты. Да только вот всё это до жути раздражает. Нет, Хакуджи мозгами-то понимает, что старик его тоже любит, но когда встаёт вопрос выбора между светлым будущим дочурки и глупыми интересами приёмного сына, несложно догадаться, что выбирает Кейзо. Если по-честному, Коюки для Хакуджи ни разу не пустое место. Она очень заботливая, ответственная, с ней всегда есть, о чём поговорить. Он даже может с уверенностью заявить, что она занимает важное место в его сердце, хотя, в общем-то, и не знает, есть ли у него это самое сердце. В придачу ко всему, Хакуджи закатает в асфальт любого ушлёпка, который посмеет на Коюки посмотреть как-то не так или — земля пухом этому суициднику — приставать вздумает. Так что, по большому счёту, она для него кто-то вроде младшей сестры, которую хочется оберегать и защищать от всяких ебланов. Были, разумеется, намёки со стороны старика, мол «присмотрись, может, в жёны возьмёшь мою Коюки» и всё в этом роде. Хакуджи эту ересь на корню присёк сразу же, ибо считает, что они и так вполне себе полноценная семья, пусть и со своими недостатками. Да и в целом вся эта хрень с отношениями ему не особенно нужна. Кому оно надо — сопли кому-то подтирать, отчитываться за каждый промах или ещё чего похуже. Непонятно, в общем. Так что цепляться в этом маленьком душном городишке было не за что. Ну, практически. Хакуджи вот к ребятам успел немного привязаться. Его ученики, которым он тхэквондо преподаёт. Преподавал. Не суть. С детьми же всегда проще, они открытые, ничего от тебя не требуют, смотрят глазами распахнутыми и радуются, когда их хвалишь. Так что расставание вышло довольно сентиментальным, местами драматичным. Оно и к лучшему, подумал Хакуджи, покидая спортивный зал. У мелюзги новый тренер появится, всяко лучше него самого будет. Но вот в чём загвоздка. Хакуджи сам-то школу ещё год назад закончил, с довольно неплохими оценками в аттестате, кстати. Спасибо старику, который шпынял за каждую тройку. Так что мозги у него в полном порядке, но учиться дальше он совсем не планировал. Устроился в спортзал, чтобы семье помогать, ну и на свои какие нужды тоже деньги не помешают. Сейчас же Кейзо настаивает на поступлении в университет. Даже позвонил кому-то там, договорился, чтобы можно было пройти по вступительным, связи у него, видите ли. Даже аргументы имеет: и образование получишь, и за сестрой там присмотришь в случае чего, а деньги заработаем как-нибудь, не переутруждайся. Крыть было нечем, пришлось соглашаться. *** Они заселились втроём в небольшую квартиру и практически сразу приступили каждый к своим обязанностям. Вступительные экзамены, которые Хакуджи поручили сдать, особой сложностью не отличались. Сдал без проблем, да не просто на пороговые баллы, а очень даже прилично, так что старик был доволен, а от парня, наконец, отстали. Ну как сказать, отстали. Приказали хорошо учиться и пары не прогуливать, а то прилетит костылём поперёк хребта и поминай как звали. Коюки вступительные сдавать не пришлось, ещё до переезда было известно, что прошла на стипендию одна из первых. Умница, красавица, он же говорил. Проблемы начались ровно в тот момент, когда началась и сама учёба. Не сказать, чтобы прям проблемы, вот только Хакуджи уверенно считал, что вляпался катастрофически во что-то, доселе ему неведомое. *** В целом, с одногруппниками общий язык нашёлся довольно быстро. Во-первых, стоит отметить, что никому, кроме преподавателей, не было позволено его родным именем называть. Вот так вот он решил. Назвался всем Аказой, мол новый город, новая жизнь, новое имя. Почему Аказа, да чёрт его знает. Но звучит ведь. И как звучит! Даже каким-никаким другом успел обзавестись. Поначалу они, конечно, всё собирались друг другу рожи начистить в силу своих характеров, но потом присмотрелись, поняли что нет, всё-таки нужно вместе держаться. Доума оказался парнем непростым, довольно странным и со специфическими, по мнению Хакуджи, пристрастиями. Слишком жеманный, слишком нарцисс, слишком ведь от себя кончающий, как сам однажды и сказал. В шутку, конечно, но глядя на человека, по полчаса разглядывающего себя в зеркале и при этом так плотоядно усмехающегося, легко в эту шутку можно поверить. Также отличался особенной любовью к тру-крайму, ужастикам и тесным объятиям. В принципе, можно смириться. Они оба вступили в команду по баскетболу, практически всегда вместе ходили на обед, иногда пересекались на выходных, чтобы пропустить стаканчик-другой в местном баре. Взаимоотношения сложились. Коюки тоже обзавелась подружками. Пока что только подружками, как отметил для себя Хакуджи, потому что отбивать от неё всё ещё страдающих от пубертата первокурсников он пока что морально не готов. К слову о пубертате. Хакуджи мог с уверенностью заявить, что этот период давно перерос, лет так в тринадцать ещё, бегая за местными девчонками в их старом городишке. Среди однокурсников особенных красавиц не заметил, да и вообще говорил же, оно ему надо? Была только одна в этом универе красавица, на которую он позволил себе засмотреться. Красавец то есть. То есть никакой не красавец, а самый настоящий раздражающий, до ужаса выбешивающий, зазнавшийся придурок, вот. Вот так он мысленно себя поправлял каждый раз, засмотревшись дольше положенного. А засматриваться, поверьте, было на что. Гию Томиока. Ох, это имя острым лезвием было вырезано у него в памяти, засело под кожей и, кажется, не планировало вылезать. Вначале Хакуджи подумал, что видит перед собой очередного богатенького уёбка. Ходит по универу, задрав нос, строит из себя всего такого загадочного и распиздатого. Будто на это кто-то клюнет. Но клюнули же. Причём серьёзно так повелись. Девчонки шептались в коридорах, вслед ему смотрели, взглядом провожали. Ворковали при встрече и вздыхали томно, если этот самый Томиока им дверь в аудиторию приоткрыл да вперёд себя пропустил. Так что да, Хакуджи было, о чём задуматься. Начал он выяснять, что же это за парень такой и почему пол универа по нему слюни пускает. Ответ пришёл неожиданно. Поначалу Хакуджи просто к одногруппнику присматривался, изучал. Понял, что первое впечатление не совсем верное сложилось. Томиока — вроде бы обычный парень, не выпендривается почём зря, с учёбой другим помогает, если на паре кто-то его попросит, и, в целом, ведёт себя адекватно. Только заметно, что всё же предпочитает одиночество шумным компаниям. Здесь Хакуджи с парнем солидарен. Хоть у него самого и есть теперь друг в лице Доумы, но одному побыть порой гораздо приятнее бывает. Рефлексия — это в принципе его стезя, так он для себя решил. Особенно в последнее время. Вот, что всё ещё для Хакуджи было непонятно. Почему засранец Томиока всех подряд отшивает. Вежливо, конечно, очень грамотно и без конфликтов, чтобы никого не обидеть. При этом на лице ни намёка на интерес. Ну, может, ему в этой жизни вообще не до секса, подумал тогда Хакуджи. На лекциях он теперь старался садиться поближе, но не слишком, чтобы себя не выдать. Зачем? Сказал же, изучал. Рассматривал точёный профиль, заострённые скулы, чёрную чёлку, спадающую на глаза каждый грёбаный раз, когда Томиока писал конспект. Заострял внимание на его довольно широких плечах и крепких, но не сильно больших, бицепсах. В тот момент Хакуджи подумал, что парень, наверняка, спортсмен. Порой слишком долго залипал на изящные пальцы, вертящие ручку или карандаш. Только глаза всё никак не удавалось рассмотреть. Гию никого слишком близко к себе не подпускал, а Хакуджи не то чтобы очень стремился поближе познакомиться. Ну, поначалу не стремился. А потом всё чаще стал ловить себя на мысли, что волосы у него какие-то слишком идеальные, шампунем, что ли, специальным каким-то пользуется. Что кожа такая до невозможного притягательная, такая бледная и как будто тонкая, что Хакуджи стало безумно интересно, а сможет ли он её своими зубами прогрызть при желании, ну или хотя бы метку какую оставить. Что губы у него постоянно обветренные или покусанные, так издалека и непонятно, но выглядит это так залипательно. В общем, да, мозги отказались работать, и поплыл Хакуджи основательно. И он всё ещё был абсолютно, стопроцентно уверен, что вся эта херня с сексом его не интересует, да. Пока не пришёл на очередную тренировку по баскетболу, чтоб его. Стоит отметить, что Хакуджи всегда считал себя крайне привлекательным и горячим. Оно и правда, у девушек он всегда спросом пользовался, только вот зачем они нужны, эти самые девушки, сам никогда не понимал. Поэтому дальше коротких интрижек дело никогда не заходило. Но гордиться было чем. Спасибо любимому тхэквондо за крепкую мускулатуру и баскетболу за высокий рост. Рельефное тело было тем, что Хакуджи в себе, действительно, любил. Это красиво, это эстетично, и ему это просто нравится. Поэтому после окончания школы он решил добавить на своё тело татуировки. Сначала пару небольших полос по бокам, затем втянулся, продолжил рисунок на грудь, шею и плечи. В планах также имелось добавить пару линий на лицо. Волосы когда-то были успешно перекрашены в светло-розовый, чего он никогда не стеснялся. С тех пор Коюки подкрашивала ему корни каждый месяц, и не дай бог какой-то ублюдок хоть мяукнет на эту тему — сразу в лицо с ноги, и это притом, если настроение хорошее. Так вот. Баскетбол. Когда тренер представил им нового члена команды, Хакуджи понял, что это его конец. Гию Томиока собственной персоной стоял перед ними в форме, которая — боже мой — сидела на нём просто великолепно, открывая взгляду крепкие длинные ноги. Волосы на время тренировки он собрал в небольшой хвост, однако помогло это ненадолго. Уже во время разминки чёлка начала падать ему на лицо, что Хакуджи не оставил для себя без внимания. Это было очень забавно и залипательно. Вообще в последнее время различные части тела Гию Томиока и слово «залипательно» начали часто встречаться в одном предложении в мыслях Хакуджи. Засранец прочно засел в голове и не планировал выбираться. Он слишком идеально играл. Слишком грамотно уводил мяч подальше от соперника, чему Хакуджи был крайне удивлён. Слишком эстетично откидывал эту дурацкую чёлку со лба, чтобы она не мешалась при беге. Слишком ловко забрасывал мяч в кольцо, демонстрируя при этом оголённую полоску кожи на подтянутом животе. Не специально, конечно же, просто майка приподнялась. Но Хакуджи ведь заметил! Слишком сексуально даже дышал, чёрт возьми, когда Хакуджи подобрался ближе к нему, пытаясь увести мяч. А Гию в тот момент назвал его по имени и послал к чёрту, чтобы на пути не мешался. По имени, да. Чего Хакуджи никому больше не позволяет. Он для всех этих ребят — Аказа. Исключений нет. Но если Томиока хочет, чтобы это стало его персональной привилегией, то Хакуджи ему это позволит. Он, в общем-то, позволит ему всё что угодно, но повыёбываться же всё-таки нужно. Так что нет. Чтобы получить какую-то привилегию, её нужно сначала заслужить. Чтобы слишком не зазнавался. *** И тогда он подумал, что всё, что касается Гию Томиока — это всегда слишком. Слишком красиво, слишком неправильно, слишком, чёрт возьми, горячо. И будь он хоть Аказой, хоть Хакуджи, он эту загадку обязан разгадать. Эта мысль так плотно въелась под кожу, что до дрожи в коленках, до скрипа зубов. И теперь Аказа убеждён, что достаточно ему уже наблюдений. Пора начинать действовать.