Привилегия

— Хватит! Ты не можешь указывать мне, с кем общаться, а с кем нет! Повидавшая жизнь деревянная дверь с глухим стуком закрывается у Аказы перед носом. Монотонный шум кофеварки сейчас кажется непомерно громким, давит на барабанные перепонки. Непрекращающийся ливень, звук которого доносится из-за приоткрытой форточки, только усугубляет ситуацию. Да что же за хрень. Непрекращающаяся мигрень жутко бесит, под черепной коробкой будто что-то простреливает, уши почти что закладывает. Хочется не злиться, но не злиться не получается. — Послушай… Аказа разжимает напряжённые прежде кулаки, считает до десяти и медленно выдыхает, упираясь взглядом в закрытую перед его носом дверь. — Коюки, ну же, открой… Ссоры с этой девчонкой — явление крайне редкое, и сейчас вся эта стрёмная ситуация отдаёт неприятной горечью куда-то в область грудины. Ещё пара попыток восстановить дыхание, и вот он уже прислоняется лбом к деревянной поверхности с облупившимся от времени лаком, полностью успокоившись. По ту сторону раздаются тихие шаги, и через пару мгновений слышится звук отодвигающейся щеколды. Он ждёт секунд тридцать, прежде чем зайти и обнаружить Коюки сидящей на полу у кровати и уткнувшейся в колени. Он осторожно садится на корточки, проводя рукой по её гладким волосам. — Я вспылил, — начинает аккуратно, ожидая, пока девушка поднимет на него взгляд, — прости меня. — Ты ничего не знаешь, Хакуджи, — отвечает пылко, поднимая красные от слёз глаза и насупившись, — ты с ними даже не общался. Аказа тяжело вздыхает. Глупая, глупая девочка. Хочется защитить сестру, неважно, кровную или названую. Она близкий человек, и точка. А за близких людей Аказа горой стоять будет, сам костьми ляжет, если нужно, если хоть каплю опасности в сторону своей семьи почувствует. Горло ублюдкам перегрызёт, а потом выпотрошит, чтобы наверняка. Заварушка вот в чём. Девчонка-то растёт, преображается, не хитрое дело, что парни начали ухлёстывать. И хоть у Аказы при одной мысли об этом кровь закипать начинает, всё равно понять пытается, выведать у Коюки, что за парень, ну, может, и нормальный окажется. Но поначалу, конечно, всегда настороженно. Со скрипом пережил пару её недавних свиданий, но поклонники дальше заходить не рискнули, пропали почти что сразу. А Коюки грустила, на себя наговаривала, и Аказе этот факт болью и злостью отдавался. Обида на непутёвых ухажёров у неё, конечно, через пару недель отболела, но сейчас иная проблема возникла. — Да, не общался, — отвечает Аказа спокойно, — но несложно догадаться, какие у них намерения. Коюки, милая… — Нет! — взрывается девчонка, — Я всего лишь пытаюсь завести друзей. Друзей, Хакуджи! Эта компания хорошая, с некоторыми мы уже вместе обедали. Я знаю, что ты беспокоишься, и я ценю твою заботу, правда, но сейчас волноваться не о чем. Терпеть становится всё сложнее, а к гулу в ушах прибавилось ещё и противное тиканье часов на столике в комнате сестры. Почему так сложно-то? — Про них много говорят в универе, Коюки. И говорят такие ужасные вещи… про их образ жизни и… Моя дорогая сестра, эти парни запойно бухают и пускают баб по кругу, но если ты веришь, что в глубине души они хорошие... Блядь! Аказа вздыхает. Невыносимо хочется съебаться, но ещё сильнее хочется врезать самому себе, потому что простых вещей сестре объяснить не может. Не может он с ней об этом. Не может, и всё. Вот и встали слова поперёк глотки. О компании этой проклятой, об их сомнительных гулянках, о попойках и ещё всяком, о чём ей лучше не знать и не слышать. — Просто поверь мне, пожалуйста, — просит, осторожно обхватив её лицо ладонями. Целует невесомо в макушку, прижимает тепло и нежно к груди, — эти ребята — отбитые отморозки. Старайся держаться от них подальше. Прошу тебя, Коюки. Она заглядывает в его янтарные, налитые чем-то красным глаза. Смотрит с доверием. Грудь Аказы медленно поднимается и опускается, когда он различает в её взгляде понимание. Он очень надеется, что она его послушает, потому что всякий раз ощущает её боль, как свою собственную. — Ладно, — отвечает она тихо, — я поняла. Прости. Обнимает его за шею крепко-крепко, по-детски даже. Аказа сидит с ней так минут пять, а потом идёт обратно в кухню к ожидающей кофеварке. Только кофе теперь совсем не хочется. Настроение всё ещё до ужаса паршивое. *** К концу недели Аказа сдаётся. Напивается в какой-то забегаловке на пару с Доумой, ни разу не упомянув при этом ни Коюки, ни нарушителя собственного душевного спокойствия, имя которому Гию Томиока. Потому что да. Чёртов Гию Томиока. Несколько тренировок и совместных пар после их (охренительной) близости в спортзале ничем выдающимся не отличались. Гию стабильно холоден, разве что чуть более молчалив, чем обычно. Хотя, если подумать, куда ещё больше-то, ей-богу. Ёбаный человек-айсберг. И это раздражает. Аказа пытался пару раз пошутить про его шикарную задницу, честно и искренне, но ответом послужили лишь пара кривых усмешек. И всё. Ни о какой близости речи больше не шло, что не могло не выбивать из колеи. Потому что ну. Как бы это сказать. Аказа вроде как хочет повторения, только признаться в этом сложно даже самому себе, куда уж там до Томиоки. Безусловно, пару раз порывался в сторону Гию какие-то попытки предпринять. Взгляд задерживал на местах, для этого не предназначенных, касался чуть откровеннее обычного, даже за ухо укусил во время очередного спарринга. Ответом послужило раздражённое рычание. Что ещё больше его самого завело, между прочим! Потому стараться перестал. Опять же, чёртов Гию Томиока. И вот как его понять? Напрямую предлагать — ну стрёмно как-то, а он в последнее время как натянутая струна, хотя в глазах его невозможных по-прежнему что-то плещется, Аказа же видит, не слепой. Хрен разбери, в общем. *** Напряжение в голове и штанах только усиливается, потому решил вплеснуть в себя алкоголя побольше и забыться ко всем чертям. Разошлись они с Доумой чуть позже одиннадцати. Тот, сославшись на захмелевшую голову, взял такси до дома, а Аказа решил пешком прогуляться, дабы развеяться и мысли в порядок привести. Идея не самая лучшая оказалась, потому как, стоило наедине с собой остаться, непрошенные образы в дурной голове только отчётливее стали проявляться, а желание позвонить объекту обожания кипятило мозг до невозможного. Бесит. И ливень уже который день не прекращается, черти его дери. Осень являет себя во всей красе. Не то чтобы Аказа пасмурную погоду не любит, просто от неё на душе только тоскливее становится. Здесь как с Гию. Он мрачно прекрасен в этой своей пасмурности, он завораживает и очаровывает. Но в то же время. Холодно и грустно. *** Хочется подрочить, а ещё чтобы обнял кто-нибудь. Такое вот настроение. *** От небесных глаз Томиоки Аказу тащит не по-детски, и когда эти глаза вне зоны его видимости, он замечает за собой, что начинает по ним скучать. По взгляду крышесносному, от которого пробирает до самых костей, от которого хочется плавиться и растекаться тоскливой лужицей у его ног. Глупость какая, конечно. Но он этот факт признал и практически уже его не стыдится. Внутри всё надрывно скулит и требует ближе, больше, ярче. Томиоку требует. Но единственное, что он может, — подставлять лицо холодному ливню и сжимать костяшки до хруста. Иной расклад не представляется возможным, потому что остатки гордости всё ещё где-то плещутся. Он себя проявил, он попытался, ему не ответили. Что тут ещё обсуждать? Значит, Гию вся эта ерунда нахрен не упёрлась, а вот это уже немного обидно. Пару раз в этих рассуждениях по дороге домой мелькает мысль о том, что Гию не понравилось. Ну там, сам процесс. Или хуй. Поди разбери. Но чёрт. Его реакция, там, на грязном мате, его хриплые стоны, подрагивающее (невероятное) тело, безудержный огонь в синих глазах. Не могло ему это всё привидеться. Не могло же? Аказа кипит от ярости при одной мысли об этом, но прикусывает язык и идёт дальше, по едва освещённой дороге, решив срезать путь через парк. Если рассуждать с самого начала — то вообще неясно, что происходит и к чему всё это ведёт. Аказа за отношениями никогда не гнался, и не собирается, но мысль о том, что они просто вот так разбегутся и всё забудут, неприятно царапает изнутри. Он пытается быть с собой предельно честным в моменты особой слабости, как сейчас. Он знает, что ему немного больно. Со скрипом на зубах, но он это признаёт и делает вывод, что нужно всё прояснить. В ближайшее время или даже сейчас, потому что сдерживать эти эмоции в себе с каждым днём становится всё труднее, а Томиока постепенно становится всё дальше, где-то теряется и закрывается. А Аказе совсем не хочется, чтобы Гию потерялся. Чего ему в принципе от этой ситуации хочется, тоже, конечно, не до конца ясно, но как он это узнает, не поговорив с ним? Поэтому рука сама тянется в карман за телефоном, а через несколько секунд возни и душевных терзаний он уже нажимает на кнопку вызова, протирая рукавом экран от дождевых капель. Тряпка. То ли от выпитого алкоголя так ноги дрожат, то ли ещё от чего, но хочется упасть на ближайшую лавочку. Только вот лавочки всё мокрые, а дом уже так близко, осталось-то пройти всего пару сотен метров до конца парка, и покажется знакомый двор. Аказа коротко цыкает и хочет уже сбросить вызов, приняв это за самую глупую его идею, но на том конце уже слышится со знакомой хрипотцой короткое: — Да. Странное дело, на улице бушует холодный ветер, а за рёбрами почему-то внезапно потеплело. — Долго ещё? — спрашивает Аказа, по-особенному растягивая гласные, что наверняка выдаёт его опьянение. Осознание этого заставляет его встряхнуться и снова подставить лицо плачущему небу. — Ты о чём? — говорит кто-то голосом Гию, но так холодно и отстранённо, что Аказу передёгривает. Что. За. Хрень. Арр. — Долго ещё ты планируешь меня игнорить? — выдаёт он решительно, немного пьяно посмеиваясь и сжимая телефон чуть крепче, чем нужно. — Мы общались часов шесть назад на тренировке. Где я тебя игнорю? Общались. Общались, блядь. О его неправильных поворотах корпуса во время баскетбола и необходимости перейти на правильное питание. Общались, блядь, да не о том. А голос всё-таки очень красивый. — Ты же понял, о чём я, — говорит раздражённо сквозь зубы. На какое-то время воцаряется молчание. — Понял, — соглашается Гию и добивает следом со вздохом, — но что ты… чёрт, почему у тебя так шумно? — Да я тут как бы… гуляю, — пьяно усмехается Аказа, — подумал, что через парк короче будет пройти, но хренов дождь, а тут ещё и с деревьев ветром надувает. Короче, по итогу я весь мокрый и чутка пьяный и… — Тогда ясно. Хуясно. Сука. Мне очень хочется, думает Аказа. Очень хочется оказаться сейчас рядом с тобой, идиот. Пусть чёртовы скамейки и мокрые, но уже, действительно, нужно присесть, что он и делает, зарывшись рукой в волосы. Небо рыдает, капли барабанят по асфальту и по лицу, а ебучий айсберг всё ещё не может дать тепло. Аказа чувствует себя слабаком. — Блядь, Томиока, — вздыхает он в очередной раз, откинув голову, и решает продолжить наболевшую тему, пока алкоголь в крови придаёт храбрости, — я же не железный… — Какие люди, — присвистывают над ухом, и Аказа внутренне дёргается от неожиданности, однако внешне этого никак не показывает, — а мы как раз думали как-нибудь навестить тебя. — Подожди секунду, — бросает Аказа в трубку и засовывает телефон в карман. Он их сразу узнаёт. Перед ним три придурка — те самые, которые пытались затащить Коюки в свою компанию. — Как-то невежливо вот так подкрадываться, не находишь? — спрашивает Аказа первого из них, высокого парня с коротким ёжиком чёрных волос. На его до ужаса некрасивом лице появляется кривая ухмылка, что делает его ещё уродливее. Двое других стоят позади, засунув руки в карманы. Один рыжий и смазливый, внешность почти модельная, но взгляд безумный. Второй среднестатистический, невысокий, с каштановыми волосами, глаза почему-то печальные, да и выглядит вполне прилично, вообще непонятно, что делает здесь, среди этих уродов. — Мне тут одна птичка, а точнее кое-чья подружка, — начинает, противно растягивая слова, — напела, что милашка Коюки кинула нас вовсе не по своей воле, — он широко улыбается, а Аказа сжимает челюсти, — стало быть, ты поможешь нам разобраться в этой неприятной ситуации? Потому что у меня и моих парней грандиозные планы на твою сестрёнку… Он не договаривает, потому что первый удар прилетает ему прямо в солнечное сплетение. Аказа подрывается со скамьи и делает выпад в сторону второго, хоть ноги и норовят предательски подогнуться из-за гуляющего по крови алкоголя. Рыжего парня пошатывает от апперкота, и Аказа уже планирует ударить его снова из-за его обнаглевшей ухмылки. Но первый, отдышавшись, наваливается сзади, заламывает ему руки, умудряясь при этом мерзко гоготать. Очень большой ошибкой было напиться сегодня. Потому что из захвата вырваться едва ли получается, а мир перед глазами превращается в мутную пелену, когда он чувствует серию ударов в живот. Ощущает, как клацают зубы, когда его роняют на асфальт, и как саднит лицо, когда кто-то делает замах ногой. Позорище. Просто ёбаное позорище. Всех убить. Но для начала протрезветь. Всё, что Аказа видит дальше, — это чьи-то ботинки, замахивающиеся пару раз, а потом удаляющиеся из поля зрения. А потом темнота и сдавливающий грудную клетку стыд за собственную слабость. *** Гию вообще редко поддаётся панике, предпочитая сохранять хладнокровие в любой ситуации. Но глухие звуки ударов на том конце и тишина после очередного «Хакуджи», вырвавшемся из собственного горла, заставляют его напрячься каждой клеточкой тела. Конечно, придурок не отключился, скорее всего, просто запихнул телефон в карман или вроде того, но сейчас Гию был безмерно этому рад. Потому что теперь он хотя бы знает, что что-то произошло, и может помочь. Не собирается объяснять себе, зачем ему это нужно, просто уверен — нужно бежать и спасать. Блядь. Он ведь просто собирался лечь спать. Просто обычная ежевечерняя рутина, заключающаяся в просмотре незатейливого сериала от Нетфликс, чашке зелёного чая и одинокого сна. Чудесно, ну. И остаться бы сейчас в постели, зажать голову подушкой в попытке заглушить непрошенные мысли и уснуть. Но скулы сводит от непонятной злости, отвращения к чужим голосам, доносящимся из динамика телефона и... страха? Конечно, придурок может постоять за себя, чёрт, он же любого на лопатки уложит, сильный засранец. Но он всё ещё молчит, а из телефона доносятся только звуки непрекращающегося дождя. Да и голос был до странного ненормальный… Чёрт, он же сказал, что выпил. Эта мысль неприятно оседает в груди. Алкоголь в этом деле не товарищ, да и кто знает, сколько там этих ублюдков. В этих душевных терзаниях Гию не замечает, как уже натягивает ботинки и хватает с вешалки куртку. Что он там сказал? Парк какой-то. Путь срезать хотел. До дома? В их районе парк один-единственный, поэтому решение принимается мгновенно. Ноги несут его быстро, быстрее, чем когда он опаздывал на экзамен из-за проехавшего мимо автобуса. Что-то в груди сдавливает неприятно, скребётся, жалобно просит о том, чтобы с придурком всё было в порядке. Гию же просто адекватный человек, понимающий и эмпатичный, как он считает. И поэтому, конечно же, ему не всё равно, если с его одногруппником что-то случится. В этом всё дело. И сердце колотится стремительно быстро не из-за того, что он за Аказу переживает, а потому что бежит слишком резво. И дыхание тоже именно из-за этого перехватывает. А страшно, только потому что явно произошла драка, а драки — это всегда страшно. Да. Блядь, какая чушь. И чёртов парк кажется до одури огромным, и кулаки сами собой сжимаются, и желание набить кому-нибудь морду всё ощутимее в груди плескается, потому что Аказы нигде нет, а звонок всё ещё не прервался, и там тоже только тишина и блядский ливень, чтоб его. Он находит его через несколько минут, и сердце будто скручивают колючей проволокой, потому что придурок лежит на асфальте и не двигается. По его лицу явно прошлись несколько раз подошвой ботинка, гематомы уже проступили, а из ссадин струится вязкая кровь. Уродов, которым Гию хочет сломать шеи, уже нет на горизонте. Он опускается перед неподвижным телом на колени, чертыхаясь, и с облегчением выдыхает, ощутив биение чужого пульса под своими пальцами. Несильно хлопает по щекам, размазывая кровь, да и бог с ней, всё равно дождём смоет. Когда глаза напротив чуть приоткрываются, он задерживает дыхание. Твою мать. Жёлтые глаза уже нихрена не кошачьи, и уже даже нихрена не жёлтые, они залиты кровью, и это пугает просто до ёбаного шока. — Давай же, ну, — почти умоляет Гию, когда глаза Аказы снова закатываются и прикрываются. Он гладит его по мокрым волосам в каком-то непонятном наваждении, это длится всего пару секунд, а затем снова пытается привести его в чувства. — В больницу, срочно, — отрезает он, когда Аказа открывает глаза и промаргивается, — я подниму тебя, давай. Он не сопротивляется, приподнимается на локте не без помощи Томиоки, но смотрит куда-то сквозь, не совсем ещё осознавая, где находится. — Нет. Гию смотрит на него в ступоре, думая, что ослышался, и стирает пальцем сочащуюся из его губы кровь. В каком смысле, блядь, нет? Хочет спросить Томиока, но глубоко вдыхает, пытаясь не поддаваться панике. — Нельзя, — продолжает хрипеть Аказа. Его взгляд расфокусирован, а рука безвольно болтается рядом с телом, — мне нельзя в больницу. Ни за что. Теперь Гию понимает, что он точно не ослышался, но бред пьяного покалеченного придурка слушать не собирается. — Ты потерял сознание, — рычит раздражённо, беря его лицо в ладони, — тебя, блядь, избили, и мы едем в больницу. — Я просто выпил, вот и отрубился, — хрипит не особо разборчиво и шипит, когда очередная капля с неба падает на саднящее лицо, — я в норме… — Не обсуждается. Томиока припечатывает его взглядом и пытается поднять с холодного асфальта. Думает о том, что, скорее всего, придурок ещё и заболеет теперь помимо всего прочего. Просто тупица. Придурка кусок. Хоть когда-нибудь о себе думаешь? — Мне нельзя туда, — не оставляет попытки Аказа, еле вставая на ноги и шатаясь. Едва не падает снова, но его подхватывают, заставляя опереться на себя. — Но… — Гию, пожалуйста, — резко и надрывно, почти умоляюще. Гию смотрит на него и не узнаёт того Аказу, которого видит каждый день в универе. Хотя мысленно он всё равно всегда называет его Хакуджи. Обычно резвый и уверенный, сейчас он кажется таким беспомощным и уязвимым, таким... человечным. Конечно, дурака ты кусок, он пьян и в побоях. Какая уж там резвость. Гию даёт себе мысленную пощёчину. Видно, что для придурка это важно, и решение приходит само. Сжимая зубы и волоча Аказу на себе, он направляется в сторону собственного дома. *** Они добираются минут за двадцать, не пропустив ни одной лужи, потому что обходить их сейчас слишком неудобно, а ещё потому что Аказа практически спит у него на плече, еле переставляя ноги. Пройдя в дом, Гию аккуратно опускает его на диван, подложив под голову подушку и стянув ботинки. Когда он возвращается со стаканом воды и аптечкой, Аказа не спит. Он щурит глаза от света лампы, и Гию выключает её, оставляя лишь подсветку с тёплым приглушённым светом. Гию даёт ему воду и уходит, чтобы намочить полотенце. Аказа едва слышно что-то ворчит ему вслед. Он вытирает кровь с его лица и шеи, морщась от разящего запаха алкоголя, практически насильно впихивает обезболивающие таблетки, надеясь, что они всё-таки хоть немного помогут, и радуется, что он в сознании. Осторожно снимает с него мокрую одежду, мысленно проклиная подонков, оставивших на теле столько гематом, и даёт переодеться в свою. Приподнимает теперь уже сухую футболку, пока Аказа смотрит на него из-под ресниц, лёжа на диване. Наносит гель на повреждённые участки чуть ниже рёбер, бережно втирает и морщится, когда Аказа шипит от боли. Тело красивое до безумия, и понимание того, что какие-то сволочи его испортили, заставляет Гию скрипеть зубами. Но даже с ссадинами и синяками оно всё равно до одури красивое. Крепкое и рельефное, с линиями татуировок, с блядской дорожкой тёмных волос, уходящей за линию штанов. Красиво. Блядь, как же красиво. Хочется. Даже в такой ситуации, даже побитого, его всё равно до одурения хочется. — Раз уж взялся ухаживать, то будь понежнее, что ли, — доносится хриплое и не очень уверенное. Гию хмыкает и продолжает, всё же втирая гель чуть аккуратнее. И даже голос этот проклятый. Будь он властным и грубым или хриплым и слабым, как сейчас, он всё равно заставляет кожу покрываться мурашками, пробирается под кожу и оседает там, напоминая о себе в грёбаных влажных снах. Нет сил уже отрицать даже. Просто к чему это приведёт, непонятно. Гию осознаёт, что в груди появилась слабость, и отчётливо понимает, откуда у этой слабости растут корни, но это настолько не к месту в его жизни, это настолько пугает, что хочется рвать на себе волосы. И чувствует же, видит прекрасно, что Аказа к нему тянется, но что на это ответить? После того раза только сильнее захотелось, но страшно до безумия. Страшно за собственные мысли, за собственное сердце, в котором придурок всё плотнее оседает. Страшно привязаться. Поэтому решение прервать это на корню было принято осознанно и ни разу не спонтанно. Жаль только поздно опомнился, когда уже поддался. Хотя вообще-то нет. Ни разу не жаль. Ведь его хочется себе, целиком и полностью. Всего этого несносного, настырного, но почему-то до одури обаятельного идиота. Идиота, который ворвался в его серую жизнь так ярко и внезапно, что как теперь отвертеться, непонятно. И осознание того, что Аказе-то, скорее всего, это всё нахер не сдалось, царапает изнанку каждый ёбаный день. Потому что Гию уверен, что у Аказы просто чешется. Потому что Гию уверен, что он для Аказы так, пунктик в списке, пока ещё без галочки. Поэтому нахер оно не нужно, ни сердце мучить, ни психику, и без того покалеченную. У Аказы жизнь безумная и яркая, и на кой чёрт ему сдался мрачный интроверт, вот вопрос хороший. Даже если этот самый интроверт в первый раз в жизни трепет за рёбрами почувствовал. А вытирать об себя ноги он никому не позволит. Перечешется, блядь. Перечешется и забудется. А Гию что потом с этим всем делать? С дырой в грудине жить как-то такое себе, знаете ли. Он себя знает. И вся вот эта история с "просто потрахаться" — это вот вообще не про него. Поэтому если придурку хочется трахаться, пусть трахается, но в другом месте и с другим человеком. Но почему же, сука, так тяжело сдержаться было изначально?! К тому моменту, как Гию заканчивает с его торсом, Аказа уже спит. Он подсаживается поближе, чтобы дотянуться до его лица. Обрабатывает ссадины на щеке и над бровью. Заклеивает пластырем, стараясь не разбудить. Почти не ощутимо проводит подушечкой большого пальца по его нижней губе, прежде чем заклеить ранку медицинским клеем. Мысленно просит себя не задыхаться. *** — Чёрт возьми, по ощущениям меня будто арматурой приложили, — говорит Аказа после пробуждения. И непонятно, то ли от похмелья, то ли правда ударился. Ах да. Точно. Ёбаные ублюдки. Стены незнакомые, откуда-то доносится невероятный запах кофе и еды. Требуется всего секунда, чтобы вспомнить, что он дома у Гию Томиоки. Блядь. А вот это уже совсем плохо. Потому что выставлять себя вот таким перед ним Аказа был совершенно не готов. Пьяный, слабый, умудрившийся отхватить от каких-то там ебланов. Просто катастрофа. Что он там вообще наплёл ему вчера? — Проснулся, чудище? Аказа вскидывает голову, отчего перед глазами пляшут звёздочки, и пытается сфокусировать взгляд. Гию стоит перед ним до умиления домашний. Чуть растрёпанный ото сна, в свободных серых штанах и белой футболке, в руках две кружки, одну из которых он протягивает сейчас ему. — Серьёзно? — попытка ухмыльнуться с треском проваливается, ощущение такое, что все мышцы на лице сводит при малейшем движении, — из всех возможных ласковых прозвищ, которыми ты мог бы называть меня по утрам, ты выбрал ебучее «чудище»? Какие, к черту, "называть по утрам"? Где? В твоих влажных фантазиях? Боже, Аказа. Заткнись, а лучше убейся об стену. Внутренний голос херни не посоветует. — А ты посмотри на себя в зеркало, и потом поговорим. Придурок. Как будто я без тебя не знаю, что выгляжу, как кусок дерьма. И чувствую себя не лучше. А ты, кстати, выглядишь, как грёбаный Аполлон, но я же не называю тебя богом. — Как самочувствие? — продолжает Гию, усаживаясь в кресло напротив дивана и скрещивая ноги под собой. Аказа всё ещё думает, что он слишком милый во всей этой домашности. И волосы эти его чёрные топорщатся так прикольно. Аказа бы запищал от умиления, но он ещё всё-таки не совсем дебил. — Сойдёт, — отвечает он. Гию недоверчиво приподнимает бровь, — ну правда, в порядке, не смотри так. — Расскажешь? — спрашивает Гию через пару минут тишины. — Нечего рассказывать, — отмахивается Аказа, чувствуя, как руки обжигает горячая от кофе кружка, — ублюдки, с которыми я запретил общаться Коюки. — Сестре? — Ага. Блядь, я же говорил ей, что они неадекватные! — он стискивает кружку сильнее и раздражённо шипит, когда горячий напиток проливается ему на футболку, обжигая грудь. Гию закатывает глаза. — Один голос показался мне знакомым, — задумчиво говорит Томиока, отпивая чай из кружки. Аказа мысленно делает себе пометку, что Гию предпочитает чай, чтобы запомнить. А потом вопросительно поднимает брови. Голос? Как он мог слышать чей-то голос? — Телефон. Ты звонок не скинул, — продолжает Гию, видя его замешательство. — Блядь, — вздыхает Аказа, — много ты слышал? — Достаточно. Это так сильно бьёт по собственной гордости, чёрт возьми. Аказа ненавидит быть слабым. И слабаков ненавидит. А теперь что? Сам чем лучше? — Это просто ёбаный стыд, — говорит он, зарываясь в копну своих розовых волос. — Ты был пьян, — пожимает плечами Гию, — уверен, будь это не так, ты бы их уложил. Ты... — он задумчиво хмурит брови, — достаточно сильное чудище, насколько я могу судить по нашим тренировкам. И Гию сейчас кажется таким простым. Он говорит все эти вещи так спокойно и уверенно, что на душе становится чуточку легче. И снова это тупое «чудище». Блядь, это вроде как должно быть обидно, но оно почему-то даже как-то мило. Аказа давится остатками кофе и смеётся в голос. У Гию дёргается уголок губ. А Аказа, отсмеявшись, переводит взгляд на него и улавливает в его взгляде что-то новое. Что-то, пока что ему не понятное. Но у Гию распахнуты глаза, и там, на дне этих океанов, как будто плещется какое-то... тепло? Которое тут же сменяется привычной невозмутимостью, стоит только Томиоке моргнуть. Брехня, наверное, но выглядело правдоподобно. — Сколько их было? — спрашивает Гию. — Всего трое, все из нашего универа. Придушу собственными руками, как только голова перестанет трещать. Гию задумчиво молчит какое-то время, потом уходит на кухню и возвращается с двумя тарелками омурайсу. Он включает какое-то шоу на телевизоре, но если у Аказы когда-нибудь спросят, что это было за шоу, он ни за что не ответит. Он пытается жевать наивкуснейший в его жизни завтрак и не пялиться на Гию, который теперь пересел к нему на диван, чтобы лучше видеть экран. И отчаянно пытается не краснеть, когда колено Томиоки случайно касается его. Всеми силами. Пытается. Когда Гию забирает тарелки и уходит на кухню, Аказа пару минут тупит. Потом поднимается и идёт следом. Гию стоит спиной к нему, вытирая уже вымытые тарелки чистым полотенцем. Он оборачивается на звук и напарывается взглядом на облокотившегося на дверной косяк Аказу. — Ну и нахрена ты встал, — он привычно закатывает глаза, отчего у Аказы в груди почему-то теплеет. Может вообще от такого теплеть? — Ты хромаешь на обе ноги, придурок. Ложись обратно. Аказа смотрит на него, ощущая непередаваемый восторг и нежность. Ему безумно нравится вот такой Томиока. Такой, блядь, вечно загадочный и отстранённый, но при этом по-своему обаятельный. Умный. Как выяснилось, ещё и заботливый. Ну и конечно. Конечно же. До одури красивый. Аказа делает шаг вперёд и опирается руками на столешницу позади Гию, перекрывая ему пути отхода. Едва нависает над ним, пытаясь не морщиться от боли в ногах. — Я не сказал тебе спасибо, — говорит тихо, почти шёпотом, с еле заметной улыбкой. — Не сказал, — подтверждает Гию спокойно, но Аказа улавливает момент, когда тот задерживает дыхание на секунду-другую. — Спасибо, — выдыхает горячо и хрипло. Он видит, как дёргается кадык Гию, видит, как он проводит языком по нижней губе, случайно, конечно же, потому что он не выглядит, как человек, который хочет его соблазнить. Он выглядит, как человек, который самую малость… смущён? Аказа наклоняется ближе, настолько, что кончики их носов уже соприкасаются, и голубые глаза такие безумные и невероятные, и они смотрят прямо на него, смотрят, смотрят… а потом эти глаза закрываются, и Гию выскальзывает из капкана его рук, уходя в другой конец кухни. — Ты помог мне в переулке, я помог тебе в парке, — говорит он, — всё честно. Аказа перебарывает в себе желание зарядить кулаком по столешнице и делает глубокий вдох. Охуительно. Очередной от ворот поворот. — Думаю, мне пора, — отрезает Аказа сухо, поворачиваясь к Томиоке лицом. В чужих глазах замешательство и неодобрение. — В таком виде? — Гию окидывает его взглядом с головы до ног. — Плевать, — отмахивается, — домой точно нельзя. Позвоню Доуме, переконтуюсь у него пару дней, пока не заживёт. Гию вопросительно смотрит на него, а Аказа пытается подавить нахлынувшее разочарование. Вот же он. Прямо тут, на расстоянии вытянутой руки. Ну практически. Но твою мать! Холодная же ты скала, до тебя не докоснуться. — А что с домом не так? — спрашивает Гию. — Дома старик. Если узнает, что я ввязался в драку, сначала вломит поперёк хребта, а потом сляжет с сердечным приступом. Ему нельзя волноваться. Он пытается разглядеть удивление или непонимание на лице Гию, но их там нет. Взгляд спокойный и тёплый. — В больницу тоже из-за этого не захотел ехать? — Ага. Гию молча смотрит на него пару минут, и у Аказы в груди бушует ёбаный шторм, но он расценивает это взгляд по своему, поэтому говорит: — Не парься. Сейчас спишусь с Доумой и свалю. У тебя своих дел хватает, а ты со мной нянчишься, — усмехается. Потому что до ужаса стыдно. Стыдно за собственную слабость. За все свои слабости, вообще-то. А тут ещё и навязывает какие-то свои чувства, которые никому, видимо, нахер не упёрлись. Хватит, хочет сказать себе Аказа. Достаточно, думает он. К чёрту Гию Томиоку, диктует ему разум. Но Гию. Гию смотрит в упор. Смотрит так, будто бы прямо в душу. При этом у самого взгляд нечитаемый, неясный. Там какой-то коктейль из эмоций, Аказе не понятных. Гию сжимает пальцами переносицу и сводит брови. Почти что рычит и вздыхает устало. Думает. Делает пару шагов вперёд. Отчего-то выглядит злым, только на кого — непонятно. Они смотрят друг на друга, как два идиота. У одного дрожит голос, у другого — коленки. Внешне, конечно, оба пытаются выглядеть невозмутимыми. — Ты можешь остаться, — говорит Гию. — Что? — Ты можешь остаться. Столько, сколько нужно, пока не поправишься.