Привилегия

Аказа чувствует себя постыдно слабым. Он прокручивает в голове тот поцелуй с Гию бесконечное количество раз и не может понять, почему внутренности скручивает тягучим узлом всё сильнее. Аказа думает, что он не в себе. Пытается притупить навязчивое желание повторения, магмой растекающееся по каждой клеточке тела, которое горит огнём от одной только мысли о том, сколько всего он хотел бы сделать с Гию после. Аказа отказывается это принимать. К этому парню имелся чисто платонический интерес, и пусть даже в голову порой лезли мысли не самого приличного содержания, воплощать их в жизнь он не собирался ни при каком раскладе. Он хотел, чтобы Гию его увидел. Хотел заинтересовать, зацепить, засесть у него под кожей так же, как Томиока засел у него самого. Но сейчас, сейчас Аказа чувствует себя полнейшим идиотом, умудрившимся угодить в свою же ловушку. Потому что Гию никуда не уходит, он прописался у него в голове на постоянной основе. Его потресканные, но такие мягкие властные губы будто до сих пор ощущаются на своих, а бархатистый голос течёт по венам вместо крови. Аказа жмурится, пытаясь отогнать эти мысли подальше, во время очередной дрочки в душе, которая в последнее время стала настолько частым явлением, что, кажется, будто рука скоро сотрётся в кровь. Он пытается не представлять, как сладко ощущалась бы тонкая кожа Гию на своих губах, как завлекающе перекатывались бы его упругие мышцы под собственными пальцами. Как заставил бы смотреть себе в глаза неотрывно, не разрешая отвернуться, пока натягивал бы его на собственный член до упора. И он определённо точно пытается не думать о том, как, наверное, было бы охренительно самому оказаться на члене Гию, вбирая его в себя полностью, до оглушающей агонии, до звёздочек перед глазами. Он отказывается от каждой из этих мыслей, яростно сжимая зубы, и спускает себе в руку, бессильно оседая на кафельный пол душевой кабины. Аказу безбожно ведёт, помутневшее сознание вопит о том, что это неправильно. Что не может мир вот так вот схлопнуться на одном человеке за какие-то пару месяцев знакомства, так просто не бывает. Но видимо, блядь, бывает, потому что вытравить придурка из памяти уже не представляется возможным, его руки и губы повсюду, его запах обволакивает и разъедает внутренности, даже будучи фантомным. Он настолько везде, что Аказе хочется кричать. *** С того случая в раздевалке проходит две бесконечно долгие недели. Никто из них не пытается заговорить о том, что произошло. Тренировки проходят своим чередом, с взаимными укорами и колкими взглядами. Аказа бесится и горит изнутри при каждом незначительном касании во время спарринга, пытается как можно быстрее свалить, когда в очередной раз опрокидывает Гию на мат, потому что боится реакции собственного организма. Томиока, в свою очередь, практически не меняется. Он всё так же холоден и суров, и Аказа почти уверен, что он уже и думать забыл о произошедшем, даже несмотря на то, что это ведь Гию поцеловал его тогда. Сам. Чёрт, это Гию поцеловал его тогда. Господи, боже мой, этот факт никуда не девается, он обжигает изнанку и глухо отдаётся за рёбрами чем-то космическим и приятным. Несмотря на очевидную внешнюю холодность, кое-что в поведении Томиоки всё-таки меняется. Аказа всё чаще замечает на себе цепкие взгляды его невозможных глаз во время лекций. Он кожей чувствует, что Гию смотрит, томно и долго. Но ответить на эти взгляды Аказе нечем. Он становится по-детски пунцовым при одной только мысли о нём, поэтому всячески пытается избегать прямого контакта. Аказе непривычно страшно и стыдно за собственную слабость. Чёртов Гию Томиока — его персональная пытка, и этот факт просто выводит его из себя. *** — Я не верю! — орёт Доума не своим голосом, провожая его до спорткорпуса. Уже поздний вечер, заниматься на улице погода больше не позволяет. Спасибо Тенгену, который, как всегда, великодушно одолжил им ключи от спортзала. Гию больше не переносил и не отменял их личные тренировки, И Аказа не знал, радоваться ему из-за этого или плакать. Было неимоверно тяжело продолжать держать себя в руках. — Не ори, — сухо комментирует он, отправляя дотлевшую сигарету в ближайшую урну. — Старик, как ты мог скрывать от меня такое? — продолжает Доума, восторженно хлопая распахнутыми глазами, — И каков Томиока на вкус? Он уже трогал тебя где-нибудь? Неужели мы, наконец, пристроим-таки куда-нибудь твою шикарную задницу, — пропевает он почти мечтательно. — Напомни мне, почему ты до сих пор не собираешь свои зубы с асфальта, — вздыхает Аказа, пиная ногой валяющийся на дороге камень. — Потому что я твой друг, и ты любишь меня, безмозглый ты осёл, — улыбается Доума. В целом, не поспоришь, но вслух Аказа ему этого никогда не скажет. — А если серьёзно, — продолжает Доума воодушевлённо, — ты ведёшь себя, как идиот. Пускаешь по нему слюни, а сам бегаешь от него вместо того, чтобы оттрахать как следует, — возмущается он, когда они заворачивают за угол здания, оказываясь прямо перед входом в спортзал. Картина маслом, думает Аказа, наблюдая за стоящим перед дверью Томиокой и улыбающейся ему Шинобу. Девчонка никуда не девается, с каждый днём её становится всё больше в пространстве Гию, и это ужасно бесит. Аказа видит, как они болтают в перерывах между парами, как иногда вместе обедают, и поток жгучей ненависти на самого себя накрывает его с головой. Потому что он уверен, что не должен так реагировать. Но в висках начинает пульсировать, ревность царапает изнанку, а кулаки сжимаются против воли с каждым взглядом на этих двоих. И сейчас в этой ситуации самое паршивое — тот факт, что Доума, чёрт бы его побрал, не умеет разговаривать тихо, поэтому его восторженные крики вполне могли быть услышаны Томиокой и его подружкой. Хотя на неё, в общем-то, Аказе побоку, а вот на Гию… — Нам нужно срочно устранить конкурента, — уже шепчет Доума, склонив к нему голову, на что Аказа лишь отмахивается, толкая дверь перед собой. Он старается игнорировать пунцовые щёки Шинобу, отрешённый взгляд Гию, оставшегося на улице Доуму. Он просто проходит мимо них, направляется в раздевалку, стаскивает одежду. Меняет её на более свободную и не сковывающую движения, идёт в зал. На душе всё ощутимее скребутся кошки. Очень хочется разбить кому-нибудь лицо, а ещё совсем немного хочется подрочить, дабы снять нарастающее с каждой секундой в голове и теле напряжение. Томиока появляется в зале спустя примерно пять минут, видимо, уже попрощавшись со своей подружкой, которая — какого-то хрена — уже в который раз провожает его на тренировку. Бесит. Бесит Бесит Бесит. Аказа старается взять себя в руки, уже начав выполнять разминку. Мозг готов взорваться от беспорядочного потока мыслей. Он спустя рукава выполняет указы Гию, не особенно напрягая мышцы, следующие сорок минут. Он старается даже не смотреть на него, только слушает его ровный голос и подчиняется, выполняя подходы. Черепная коробка взрывается, ему не удаётся сосредоточиться, поэтому, когда дело доходит до спарринга, он падает на мат безвольной тушей, прижатый горячим телом Томиоки. — Чёрта с два я засчитаю себе эту победу, — говорит Гию, смотря на него сверху вниз. Его волосы растрёпаны, а шея непривычно покрасневшая, — Ты даже не старался. Аказа изучает потолок, мысленно стараясь унять гулко колотящееся сердце, которое заходится галопом от близости твёрдого тела. Он не хочет заглядывать Гию в лицо, не хочет видеть мириады звёзд в его глазах, не хочет снова там тонуть, потому что боится, что не выплывет. Но в то же время… — На меня смотри, — приказывает Гию. И Аказа подчиняется. Смотрит на него своими кошачьими глазами, распахнутыми в удивлении от такого командного тона. Не выдерживает и пары секунд, начинает ёрзать, пытаясь выбраться, но Томиока удерживает его крепко. Руками за запястья и своим телом, надавливающим на бёдра. Это жестоко и несправедливо. Потому что приятно и желанно. — Что с тобой творится? — спрашивает Гию, обжигая дыханием кожу. — Ты мне мамочка, что ли, чтобы я перед тобой отчитывался? — рычит Аказа сквозь зубы. Он двигает ногой в очередной бессмысленной попытке выбраться и в следующую же секунду жалеет об этом, потому что Гию устраивается на его бёдрах таким образом, что Аказа теперь слишком отчётливо ощущает каждую клеточку его нижней части тела через тонкую ткань спортивок. Создание затуманивается ещё сильнее, и единственное, о чём он сейчас может думать, — это выжидающий взгляд Гию, его властный голос, линии синих вен, так сексуально оплетающих крепкие, удерживающие Аказу руки. — Ты не стараешься, — цедит Томиока, — ты будто не на тренировке, а витаешь где-то в облаках. Просыпайся. — Если что-то не нравится, иди пожалуйся своей Шинобу, или как там её, — выплёвывает Аказа со злостью. Хочется спалить этот спортзал к чертям, чтобы никогда больше не оказываться вот так позорно прижатым к блядскому мату, и перестать давиться собственной слабостью. Едва ли это поможет. Гию сначала смотрит на него непонимающе, а затем на его лице появляется слабая ухмылка. В нечеловечески синих глазах пляшут демоны. Гию слегка подаётся вперёд, наклоняясь, буравит взглядом ошалевшего от злости Аказу, который снова пытается отвернуть голову. Отпускает одну руку и зарывается пятернёй в его короткие волосы. Тянет розовые пряди, заставляя посмотреть на себя. У Аказы ещё больше краснеют щёки, то ли от переполняемой ярости, то ли от дикого смущения, потому что Томиока, хватающий его за волосы, кажется ему таким до неприличия возбуждающим, что его член на это охотно отзывается. Дёргается вполне ощутимо, и его от Томиоки отделяет всего лишь тонкая ткань спортивных штанов, и Аказа понимает… понимает, что глаза напротив едва заметно расширяются. В животе почти что болезненно закручивается узел возбуждения, кровь приливает и к щекам, и к чёртовому члену, который снова дёргается, когда Гию наклоняется ещё ниже. Говорит низким, бархатистым голосом: — Ты ревнуешь. Не вопрос. Утверждение. Грёбаная констатация факта. Аказа всегда бьёт сильно и прямо в цель. Гию отшатывается в сторону, всё ещё сидя на нём и тут же оказывается прижатым к мату сам, когда Аказа в одно движение меняет их местами и седлает его бёдра. В паху всё ещё болезненно пульсирует, желание только нарастает, несмотря на злость, которую в этот раз он не смог контролировать. До чего докатился. Оставил красный след на идеальной скуле. Аказа думает, что он и сам теперь ничем не лучше тех ублюдков из переулка. — Не говори мне такие вещи, — огрызается Аказа, с силой сжимая его бёдра ногами. Кулак горит, а в паху болезненно горячо. Томиоку удар будто бы ни разу и не смутил, в его взгляде вызов и завлекающие демоны. Подсознание так некстати подкидывает до ужаса развратные картинки — те же, что и в дУше, когда безбожно дрочил на образ Томиоки, до неприличия красивого и будоражащего каждый нерв. — Странно, — бросает Гию, спускаясь взглядом от глаз Аказы к его шее, вздымающейся груди. Задерживает взгляд на точке, где соприкасаются их бёдра, — мне казалось, твой друг считает иначе. По его мнению, я тебе нравлюсь. Проклятье, думает Аказа. Конечно, блядь. Придурок слышал, как Доума разглагольствовал на улице. Как же иначе. Ему вообще в последнее время пиздецки везёт. Аказа дышит загнанным зверем, тяжело и громко. — Но вообще, — продолжает Гию, возвращая взгляд к его глазам, — я считаю его странным. Не понимаю, что Шинобу в нём нашла. Так, стоп. Шинобу? В ком? В Доуме?! То есть это что получается. Что они с Гию не встречаются? Аказа смотрит с недоумением, Гию — с ожиданием. — Разложить по полочкам или сам допрёшь? — спрашивает Томиока. Аказа всё ещё предпочитает молчать, — Хотя подожди, забыл, ты же не ревнуешь, — произносит спокойно, но в голосе сквозят язвительные нотки. — А с чего ты вообще взял, — говорит Аказа хрипло и медленно, — что около спортзала Доума говорил именно о тебе? В стальном взгляде Гию пляшут черти, туда пробирается что-то, отдалённо напоминающее ярость. Он рычит сквозь зубы, как какой-то зверёныш, и смотрит на Аказу из-под ресниц. От этого его прошибающего взгляда, от возбуждающего глухого рычания член Аказы снова даёт о себе знать. Он прижимается бёдрами сильнее, надавливая, и ощущает встречающую его твёрдость в чужих штанах. Осознание того, что у Гию тоже встал, вышибает из Аказы весь воздух. Он перехватывает обе руки лежащего под ним Томиоки и удерживает их над его головой, придавливая к обивке спортивного мата. Гию от этого жеста озлобленно дёргается и делает лёгкое движение бёдрами. Внизу тяжелеет ещё сильнее, хочется надавить, притереться, почувствовать чужой стояк своим. Этот парень доведёт его до белого каления, Аказа в этом не сомневается. Паршивец смотрит так самонадеянно и колко, что хочется его приструнить, усмирить. Даже несмотря на то, что у самого тело изнывает от желания, от макушки, ниже по позвонкам и до самых стоп. Но кто он такой, чтобы идти на поводу у своих желаний, когда дело касается Гию? У него просто нет на это долбаного права. Поэтому: — Хватит спорта на сегодня, — говорит Аказа, отпуская его руки. Мажет взглядом по тонкой шее и приподнимается на руках, пытаясь отстраниться, — Я ухожу. В синих глазах немой вопрос, затем укор. Томиока вздергивается, хватает его рукой за заднюю часть шеи, там, где начинается линия роста волос, с силой впивается короткими ногтями в нежную кожу, и притягивает обратно. Между их лицами пара десятков сантиметров и раскалённый воздух. — Кто тебя отпускал? — говорит Гию низким гортанным голосом, ещё сильнее впиваясь пальцами в его шею. Какая же скотина, думает Аказа, не в силах оторвать от него взгляд. Мысли о том, что в низ его живота упирается чужой член, сводят его с ума. Хочется прикоснуться, хочется сжать его в руке так сильно, чтобы блядский Томиока орал до хрипоты и звёзд перед глазами. Аказа всё ещё молчит, он рвано дышит, румянец на щеках становится всё ярче, а на лбу появляется испарина. Желание пугающе сильное, а сердце внутри трепыхается, как пойманная в сети рыба. — Скажи мне, чего ты хочешь, Хакуджи, — продолжает Гию и делает намеренное движение пальцами, царапая чужую шею. Аказа издаёт протяжный звук, потому что это весьма болезненно, но боль эта приятная. Гию повторяет движение снова, а Аказа чуть подаётся головой назад, подставляясь под чужие пальцы. Он закатывает глаза, когда Томиока перемещает руку ему на загривок, зарываясь пятернёй в волосы. И он отказывается понимать, почему его собственное тело так сильно его предаёт. — Уверен, что хочешь знать? — хрипит Аказа, не узнавая собственного голоса. Он наклоняется нижу к его лицу, ощущая крышесносный запах, как будто Томиока — один сплошной феромон. Он продолжает, не дожидаясь ответа, — Я хочу засунуть твой член себе в глотку, — обдаёт горячим шёпотом, скользя носом по его скуле, всё сильнее вжимаясь бёдрами, — хочу почувствовать, как ты дрожишь от желания, — прикусывает зубами тонкую кожу на раскрасневшейся шее, отчётливо ощущая биение чужого пульса, — хочу услышать, как ты будешь скулить и просить большего, — спускается к ключице, вгрызаясь уже сильнее, оставляя след от зубов, — я хочу, чтобы ты захлёбывался в удовольствии, Гию Томиока. Аказа чувствует, как чужая рука тянет его голову вверх за короткие волосы, заставляя посмотреть в лицо. Гию смотрит на него потемневшими от желания глазами и говорит своим бархатным голосом, уверенно и властно, в самые губы: — Так сделай. Блядь. Мир схлопывается в момент. Этому голосу хочется подчиняться, он доводит до исступления и обжигает и без того взбесившееся тело. Ему не нужно повторять дважды, всё предельно ясно, поэтому Аказа целует его, жадно и с нажимом. Кусает обветренные губы, заставляя Гию издавать искушающие гортанные звуки, практически сразу пробирается языком во влажный, горячий рот, исследуя. Притирается членом через чёртовы штаны, которые жутко мешают. Гию с остервенением оттягивает его волосы, насколько это позволяет их короткая длина. Прерывисто дышит, снова подаётся навстречу, мазнув губами по чужой челюсти. В висках долбит с такой силой, что перед глазами темнеет. Запах чужого тела пробирается под кожу, отдаваясь болезненной пульсацией в паху. Гию дёргает бёдрами, и Аказа рычит диким зверем, сильнее искусывая его губы. Аказа тянет его на себя, заставляя приподняться, стягивает с него совсем не нужную сейчас футболку, с силой сжимает и царапает ногтями бока. Хочет толкнуть Томиоку обратно на мат, но тот не даёт — хватается за футболку Аказы, забирается под неё руками, перебирает пальцами рёбра. Стаскивает вещь с него через голову и сам заваливается на мат, утягивая его за собой. Аказа меняет их положение, не отрываясь от чужих губ, устраивается удобнее — так, чтобы можно было, наконец, дотянуться до чужого стояка. Сжимает через слой ткани колом стоящий член, отчего Гию стонет ему в рот, грязно и пошло. Он целует его исступлённо, наслаждаясь каждым звуком. Он то резко впивается в истерзанные губы, то, наоборот, сминает их медленно, осторожно. Гию царапает его плечи, врезается ногтями в лопатки, пока Аказа жадно ловит ртом каждый его резкий выдох, каждый всхлип. Аказа опускается поцелуями на его шею, по пути искусывая её, а потом зализывая, как кот. Ведёт носом по твёрдой груди, очерчивает языком соски. Гию льнёт к нему всем телом, жадно подставляется под ласки, следит за каждым его движением, наслаждаясь. Когда Аказа сдёргивает с него спортивки до колен вместе с трусами и прикусывает тазовую косточку, тело Гию нестерпимо ведёт. Он стонет протяжно и сладко, отчего Аказа снова глухо рычит ему в кожу и сильнее сжимает пальцами его сосок. Аказа мучает его своими ласками, а Гию смотрит на него жадно и выжидающе. Он двигает бёдрами навстречу, когда губы Аказы оказываются в опасной близости от налившегося кровью члена, и тот принимает его в рот наполовину. Отрывается, скользит языком по головке, дразня, обдаёт горячим дыханием и снова берёт его в рот. Он спускается чуть ниже, ведёт языком по мошонке вверх, к основанию члена, затем к головке. Повторяет так несколько раз, пока Гию скулит в нетерпении, как течная сука. Аказа трётся щекой о его крепкий член, смотря прямо в синие глаза, и похабно ухмыляется, сжимая его рукой. Сейчас, жадно отсасывая Томиоке на старом спортивном мате, он чувствует себя уверенным, как никогда. Он ещё раз проходится языком по всему члену, а потом насаживается ртом на всю длину, постанывая. Гию держит его за волосы, направляя, и вскидывает бёдра, подаваясь навстречу. Аказа чуть давится, но продолжает, слизывая каждую каплю солёной смазки, сочащейся из головки. Он ускоряется, движения становятся увереннее. Скулы уже сводит, но желание доставить удовольствие катастрофически велико. Гию захлёбывается собственными стонами, когда Аказа издаёт какой-то звук, пуская вибрацию по его члену. Когда стоны становятся всё громче и неприличнее, Гию тянет его на себя. Аказа подчиняется, возвращаясь к его лицу, перехватывая член свободной рукой, продолжая движения. Гию берёт его лицо в свои руки, мажет языком по губам, целует горячо и чувственно. Прихватывает губами кожу на шее, тянется рукой под резинку чужих штанов. Высвобождает истекающий смазкой член, размазывает преэякулят по головке, отчего Аказа рычит и кусает его за ухо. Гию начинает двигать рукой, умирая от хриплых стонов над ухом. Заставляет его опуститься так, чтобы их стояки соприкасались. Ощущение, вышвыривающее сознание куда-то в космос. Аказа ощущает чужую похоть, как свою собственную, когда Гию обхватывает рукой оба члена и рвано надрачивает их, сжимая. Смазка смешивается, а узел удовольствия внутри закручивается всё сильнее. Аказа впивается зубами Гию в плечо, когда удовольствие нарастает с такой силой, что его вышвыривает за грань, отдаваясь шумом в ушах и искрами перед глазами. Вязкая сперма стекает на блядский мат. Он отстраняется и перехватывает член Гию рукой, доводя его до оргазма уже через минуту. Томиока дрожит и закатывает глаза, а Аказа смотрит на него и думает, что кончающий Гию — лучшее из всего, что он когда-либо видел. Они пару минут лежат на дурацком мате, пытаясь выровнять дыхание, затем находят в себе силы натянуть одежду. — Кстати, насчёт твоей подружки, — хрипит Аказа, рассматривая кубики пресса на красивом теле Томиоки, пока тот одевается, — пусть обломается. Доуму не интересуют девушки. К тому же ему вроде как приглянулся тот мальчишка, Танджиро. Так что без шансов. Аказа ухмыляется, а Гию в удивлении поднимает глаза. — А что насчёт тебя? — спрашивает он, изучая его лицо и усмехаясь, — Тебя интересуют девушки? Томиока смотрит так жадно и собственнически, что отпустившее возбуждение нарастает с новой силой. — Меня интересует твоя задница на моём члене. — Только в твоих мечтах, — отвечает Гию с ухмылкой. Пихает его в плечо и поднимается на ноги. — Убеждай себя в этом.