Я встречу тебя 109 лет назад

             Калифорния, 1939 год. Воздух в кабинете Роберта Оппенгеймера был густым от табачного дыма и напряжения. За окном Беркли давно стемнело, но он всё ещё сидел, уставившись в испещрённую формулами доску. Статья Гана и Штрассмана о делении урана лежала на столе, будто раскалённый уголь. Каждая буква в ней кричала о возможности, которая одновременно манила и ужасала. Цепная реакция. Высвобождение энергии, о которой физики до сих пор лишь робко мечтали.       «Это же бомба», — прошептал он сам себе, и от этих слов по спине пробежал холодок. Не метафорическая, а самая что ни на есть настоящая, способная перевернуть мир с ног на голову.       Внезапно его охватило знакомое чувство — ощущение, будто за ним наблюдают. Он резко обернулся, ожидая увидеть в дверях коллегу или студента, задержавшегося допоздна. Но комната была пуста. Если не считать призрака.       На подоконнике сидела молодая женщина, лет двадцати пяти, свесив ноги. Она смотрела на него безразличным, почти стеклянным взглядом. Простое платье на ней казалось ему странным, чужеродным. Волосы были собраны в небрежный пучок, а на лице застыло выражение глубокой, неизбывной усталости — такой, будто она видела вещи, способные свести с ума кого угодно.       Оппенгеймер замер. Он протёр глаза, потом снова посмотрел. Она не исчезла.— Галлюцинация, — уверенно произнёс он вслух, пытаясь вернуть себе контроль. — Недостаток сна и переизбыток кофеина. Парочка амфетаминов для ясности ума. Плодородная почва для психоза.       Он даже усмехнулся своей слабости, этому наследственному дару к саморазрушению, который уже однажды едва не привёл его к трагедии в Кембридже.       — Психоз обычно не комментирует твои расчёты, — раздался тихий, но отчётливый голос.       Роберт вздрогнул. Голос был реальным. Он исходил от женщины.       — Что? — выдавил он.       — Ты ошибся в коэффициенте, — она указала тонким пальцем на доску. — Второй член уравнения. Ты забыл учесть поправку на потерю нейтронов. Если пойдёшь по этому пути, упрёшься в тупик. Потратишь месяцы впустую.       Оппенгеймер с недоверием посмотрел на свои записи, затем снова на неё. Он мысленно пробежался по выкладкам. Чёрт побери, она была права. Это была мелочь, но фундаментальная. Та, которую он, уставший, пропустил.       — Кто ты? — спросил он, и в его голосе прозвучала не просто тревога, а растущая паника. — Как ты здесь оказалась?       Она спрыгнула на пол. Движения её были плавными, почти невесомыми, но лишёнными и грации, и жизни. Скорее, это была механическая отточенность существа, привыкшего экономить силы.       — Меня зовут Триша. Беатрис, если тебе так уж нужно полное имя. — Она сделала паузу, осматривая его кабинет с видом человека, попавшего в музей примитивной культуры. — А оказалась я здесь... не знаю. Проснулась и увидела тебя. Не самое приятное пробуждение, если честно.       В её голосе сквозили не просто сарказм или отстранённость. Сквозь них пробивалась стальная, ледяная неприязнь. Он почувствовал её физически, будто волну холода.       — Я тебя чем-то обидел? — прямо спросил Оппенгеймер. Он всегда предпочитал прямой удар уклончивости. — Мы знакомы? Ты смотришь на меня так, будто я убил твою семью.       При этих словах её маска равнодушия дрогнула. Глаза на мгновение наполнились такой бездонной болью, таким горем, что у Роберта перехватило дыхание. Она отвела взгляд, и он увидел, как сжались её пальцы, будто пытаясь во что-то вцепиться, чтобы не упасть.       — Не угадал, — её голос сорвался на шёпот. — Ты убил гораздо больше.       Она подошла к доске и, не обращая на него больше внимания, стёрла ладонью несколько его символов и быстрым, уверенным движением мела вписала новые. Теперь уравнение обретало стройность. Оно работало.       — Делай, как знаешь, — бросила она через плечо. — Всё равно ты это сделаешь. Всегда делаешь.       И прежде чем он успел что-то сказать, спросить, потребовать объяснений, её фигура дрогнула и растворилась в воздухе, как дым. Не осталось ничего, кроме лёгкого запаха озона и пыли после её прикосновения к доске.       Оппенгеймер стоял посреди комнаты, в полной тишине, нарушаемой лишь треском лампы накаливания. Он подошёл к доске и провёл пальцем по влажному от мела участку. Это было реально. Он не спал. Он не сходил с ума. По крайней мере, это был новый, незнакомый вид безумия.       Он посмотрел на исправленное уравнение. Путь к цепной реакции был расчищен. Путь к той самой бомбе.       И где-то в глубине сознания, ещё не оформившись в мысль, зародился ужас от понимания, что только что говорил с кем-то, кто знает его будущее. И чей взгляд был полон ненависти и скорби, словно она уже видела финал этой истории.