Я встречу тебя 109 лет назад

      Лос-Аламос, 1944 год. Город-призрак, выросший на скалистом плато, жил в странном ритме — лихорадочное напряжение смешивалось с ощущением полной изоляции от мира. Здесь, в этом неестественном месте, рождалось самое разрушительное оружие в истории человечества. И Роберт Оппенгеймер был его душой, его мотором и его пленником.       Беатрис стала его тенью. Она появлялась на совещаниях, сидя в углу кабинета на подоконнике или прямо на столе среди чертежей. Учёные, поглощённые спорами об имплозии или критической массе, не замечали её. Но Роберт видел. Видел, как она качала головой, когда Теллер с жаром доказывал необходимость «Супербомбы». Видел, как она закрывала глаза, когда Ферми обсуждал расчёты радиоактивного заражения.       Однажды, во время ожесточённого спора с генералом Гровсом о сроках, Триша вдруг материализовалась прямо за спиной военного.— Он врёт, — тихо сказала она Роберту, пока Гровс тыкал пальцем в график. — У него приказ из Вашингтона ускориться любой ценой. Они уже выбрали цели в Японии. Не будь наивным.       Роберт замолчал на полуслове, уставившись на неё.— Что? — нахмурился Гровс. — Оппи, ты меня слушаешь?— Он считает, что ты невыносим, но ему нравится твоя прямолинейность, — продолжила девушка с лёгкой улыбкой. — И он боится, что ты сорвёшь сроки. Скажи ему, что теоретический отдел Бете близок к решению проблемы имплозии. Это его успокоит.       Роберт, машинально повинуясь, повторил её слова, слегка изменив формулировку. Лицо Гровса просветлело.— Вот это другое дело! — проворчал он. — Я знал, что на тебя можно положиться.       Когда генерал ушёл, Роберт обернулся к Триш.— Как ты могла это знать? О целях? О его страхах?       Она пожала плечами, её лицо снова стало непроницаемым.— Я же говорила, я наблюдаю. А некоторые вещи... они просто очевидны, если смотреть из моего времени. Вы все ходите по проторенной дорожке, как марионетки.       — Но ты помогаешь мне, — заметил он. — Почему? Если ты ненавидишь то, что мы делаем.       Беатрис отвернулась, глядя в окно на унылый пейзаж.— Я не помогаю. Я лишь... минимизирую глупости. Чтобы ваш путь в ад был чуть менее болезненным. Для начала.       Работа шла своим чередом. Роберт метался между теоретиками, экспериментаторами и военными, разрешая споры, находя компромиссы, подбадривая и требуя. Он был дирижёром гигантского оркестра, игравшего похоронный марш для старого мира. И Триша была его личным критиком.       Однажды ночью он засиделся над расчётами Кистяковски по взрывным линзам. Цифры расплывались перед глазами. Вдруг он почувствовал лёгкое прикосновение к вискам. Холодные пальцы мягко надавили, снимая напряжение.— Расслабься, — прошептала Триша. Она стояла за его спиной. — Ты не сможешь ничего решить с такой головной болью.       Он замер, боясь пошевелиться. Это было первое намеренное прикосновение с тех пор, как она появилась. Оно было таким же неосязаемым, как и прежде — скорее ощущение присутствия, чем физический контакт, но на этот раз в нём была нежность.— Почему ты это делаешь? — спросил он, не открывая глаз. — Потому что мне нужен ты целым и работоспособным, — ответила она, и в её голосе прозвучала горькая ирония. — Чтобы ты дошёл до финала и увидел, что натворил.       Но её пальцы продолжали делать лёгкие круговые движения. И Роберт, вопреки всему, почувствовал, как боль отступает.       Их отношения превратились в странный симбиоз. Она была его совестью, его проклятием и его единственным по-настоящему честным собеседником. Он мог говорить с ней о своих страхах, о моральных сомнениях, о кошмарах, которые преследовали его по ночам. Она никогда не утешала его. Но она слушала. И иногда, в самые тёмные моменты, её холодное присутствие было единственным, что мешало ему сойти с ума.       Как-то раз, после особенно тяжёлого дня, когда расчёты снова не сходились, а Гровс требовал результатов, Роберт сидел в своём кабинете в полной темноте.— Я создаю чудовище, — прошептал он в пустоту. — Да, — раздался голос из угла. — Но это ещё не самое страшное чудовище, которое ты создашь.       Он посмотрел в ту сторону и увидел её очертания.— Что может быть страшнее? — Идея, что такое оружие можно контролировать, — ответила Триша. — Вера в то, что оно принесёт мир. Вот настоящая ложь, которая убьёт больше, чем любая бомба.       Она вышла из тени и села на край его стола. Луна слабо освещала её лицо, и в её глазах Роберт увидел не ненависть, а бесконечную, всепоглощающую скорбь.— Ты спрашивал, откуда я? Я из мира, который поверил в эту ложь. И он умер. Медленно и мучительно.       Впервые за всё время Роберт почувствовал не просто любопытство или страх по отношению к ней, а острое, почти физическое сострадание. Он протянул руку, желая коснуться её, утешить, хотя бы попытаться. И, как всегда, его пальцы прошли сквозь пустоту.       Триша посмотрела на его руку, а потом на него. В её взгляде было что-то новое — понимание.— Мы оба призраки, Роберт, — тихо сказала она. — Ты — призрак будущего, который ещё не случился. А я — призрак прошлого, которого для тебя ещё не существует. Мы обречены говорить друг с другом через пропасть времени. И ни один из нас не может её перейти.       На следующее утро Роберт с новой яростью погрузился в работу. Он должен был закончить этот проект. Не ради победы, не ради славы. Ради того, чтобы узнать, что же за будущее ждёт его за горизонтом. И чтобы понять, сможет ли он, увидев его, что-то изменить. Или хотя бы вынести правду, которую читал в глазах призрака, пришедшего из ада.