Я встречу тебя 109 лет назад

      Кают-компания в одном из лучших особняков Лос-Аламоса была наполнена гулом сдержанных голосов и звоном хрусталя. За длинным столом сидели сливки научного руководства проекта — Оппенгеймер, Бете, Теллер, Ферми, а также генерал Гровс и пара высокопоставленных чиновников из Вашингтона. Ужин был важной дипломатической миссией: убедить столичных гостей, что миллиарды долларов и тысячи жизней не потрачены впустую.       Разговор зашёл о международном контроле над атомной энергией после войны. Чиновник по имени мистер Фуллер, человек с лицом бульдога и манерами проповедника, разглагольствовал о «бремени белого человека» и «моральной ответственности Америки».       Роберт слушал, вежливо кивая, чувствуя, как под столом сжимаются его кулаки. И в этот момент он увидел её.       Триша стояла за спиной Фулера, склонив голову набок и с комичной серьёзностью повторяя каждое его слово, беззвучно шевеля губами. Она уморительно передразнивала его напыщенное выражение лица. Роберт резко кашлянул в салфетку, чтобы скрыть начавшуюся улыбку.       «Прекрати», — мысленно приказал он ей, стараясь не смотреть в её сторону.       «А что? Он же похож на тюленя, который подавился патриотизмом», — прозвучал в его голове её весёлый, озорной голос. Она перешла к Бете, который в этот момент что-то горячо доказывал Ферми, размахивая вилкой с куском ростбифа. Девушка встала позади Ганса и начала с невероятной точностью копировать его резкие, энергичные жесты, будто дирижируя невидимым оркестром.       Роберт почувствовал, как предательская улыбка тянет уголки его губ. Он поднял бокал с красным вином, сделал большой глоток, чтобы скрыть судорогу смеха, и уставился в табличку с меню, пока глаза не наполнились слезами от напряжения.       «Они все такие важные, такие серьёзные, — продолжала издеваться Триша, прохаживаясь за стулом Теллера. — А через пару лет будут рычать друг на друга, как собаки из-за кости. Хочешь, я предскажу, кто кого предаст первым?»       В этот момент генерал Гровс, заметив странное выражение лица Оппенгеймера, спросил:— Роберт, ты с нами? Кажется, ты нашёл что-то невероятно интересное в своём бокале.       Все взгляды устремились на него. Роберт попытался что-то вымолвить, но в горле у него всё пересохло. И тут Беатрис, видя его замешательство, решила подлить масла в огонь.       Она грациозно подошла к самому центру стола, прямо между серебряными подсвечниками. Не говоря ни слова, она повернулась к Роберту спиной, и с вызывающей, ребяческой ухмылкой медленно, словно в танце, задрала полы своего простого платья.       Она присела на край стола, прямо между тарелкой с фруктами и графином с водой. Её ноги оказались на уровне его глаз. Они были бледными, почти фарфоровыми, и абсолютно голыми — ни чулок, ни каких-либо других признаков туалета. Колени, чуть согнутые, были удивительно хрупкими и... обыденными. В этом жесте была не эротика, а дерзкое, почти вандальное нарушение всех правил приличия, происходящее в сердце цитадели мужской власти и серьёзности.       Это было настолько неожиданно, настолько абсурдно и неуместно, что мозг Роберта на секунду отказался верить в происходящее.       Он поперхнулся.       Вино, которое он как раз пытался проглотить, пошло не в то горло. Он закашлялся, брызгая красными каплями на белую скатерть, его лицо побагровело от нехватки воздуха и невероятных усилий, чтобы не захохотать и не зарыдать одновременно.       — Оппи! Боже мой! — воскликнул Ферми, хлопая его по спине.       Гровс смотрел на него с откровенным недоумением и тревогой. Теллер поднял бровь. Бете протянул ему стакан воды.       Триш, всё ещё сидя на столе, свесила ноги и беззвучно засмеялась, глядя на его мучения. Потом она спрыгнула, её платье опустилось, и она приняла вид невинной школьницы.       «Ну что, развеял скуку?» — прозвучал в его голове её довольный голосок.       Когда кашель наконец утих, Роберт, вытирая слёзы и пятна с подбородка, пробормотал извинения:— Простите, джентльмены. Вино... попало не в то горло.       Мистер Фуллер фыркнул, явно сомневаясь в адекватности научного руководителя проекта.       Но Роберт уже не слышал его. Он смотрел на Тришу, которая, устроившись снова в углу, делала вид, что с огромным интересом изучает узор на потолке. И впервые за много месяцев он почувствовал не страх и не отчаяние, а странную, почти болезненную нежность. В этом чудовищном, невыносимом давлении, в ожидании апокалипсиса, который они сами и творили, она оставалась единственным существом, которое могло заставить его забыться. Единственным, кто мог заставить его смеяться.       Даже если это был смех на краю пропасти.