vortex

      Ёшики ненавидит больше всего в этой жизни враньё. Не важно из чьих уст и по какой причине — всё одно, мерзко и возмутительно до колющей боли меж рёбер. Лгать кому-то тоже было непросто; с детства он так и не научился правдоподобно плести всё, что в голову взбредёт даже в целях «оправдаться» и «защититься». Казалось, словно вся кожа покрывалась уродливыми пятнами, и все могли лицезреть это уродство.       Стыд с возрастом сменяется принципами, убеждения становятся неотъемлемой частью жизни. Говорят, чем взрослее человек, тем труднее все установки из него вытащить, переставить вверх дном и с боку на бок, а потом заново вшить обратно. Время идёт быстро, но сколько Ёшики будет врать сам себе? Лет через десять будет поздно окончательно? Или ещё раньше?       Припекающее солнце расплавляло все мысли, и остатки их распылялись в нескончаемом стрекоте. Надо всё обдумать как следует позже.       — Вставай.       Хикару не оглянулся. Продолжал сидеть на раскорячку на асфальте и с задумчивостью рассматривать ссадину на коленке. Ткань на школьных брюках порвалась, белая кожа кровила, но Хикару лишь смотрел на красное пятно, как на нечто для него совершенно необычное. Кончиками пальцев он дотронулся до тёмной, немного вязковатой жидкости, надавил на рану сильнее, а после рассмотрел пристально и собственную руку, всю измазанную в крови. Лицо не отобразило ничего, что намекало бы хоть немного на боль, от чего у Ёшики свело живот. Не имеет смысла спрашивать, больно ему или нет. В горящем взгляде читается лишь нечеловеческий, во всех смыслах слова, интерес.       Хикару редко молчал, от чего даже пара минут тишины ощущались как вечность. По коже пробежали мурашки. Молчать и стоять вот так, пока друг продолжает изучать кровоточащую рану было тяжело. Солнце пекло, и по вискам и спине уже бежал пот. Присев на корточки, Ёшики принялся зашнуровывать чужие кеды.       В детстве младший Индо тоже зачастую забывал завязывать шнурки от чего вечно спотыкался. Расшибленный нос, щеки, ладони и коленки ничему так и не научили, потому отец раз за разом продолжал помогать ему потуже завязывать шнурки. С возрастом как будто мало что изменилось. Кроме того, что Хикару давно умер, и если бы не это, нечто ставшее ему заменой, то тело бы его уже давно сгнило, глаза выклевали птицы, а внутренности растаскали бы по всему лесу голодные звери. Кости давно срослись бы с землёй, став удобрением для старых деревьев.       Хикару наконец-то отвлёкся и, посмотрев на Ёшики, улыбнулся узнаваемо широко.       — Заботишься обо мне, Ёшики? Как ми-и-ило!       — Пора уже научиться завязывать шнурки. Забыл, как отец учил тебя ещё в 4 классе?       Воспоминания смутные, словно выцветшая картинка. Засидевшегося допоздна в гостях друга Хикару всегда забирал отец, он же и шнуровал ботиночки на непоседливом сыне, что умудрялся болтать ногами, во всех красках описывая, как они с Ёшики провели этот день.       Врать самому себе – тоже уже устоявшийся принцип? Знать правду и продолжать перекрашивать белый в чёрный, уничтожая каждое вновь проявившееся пятно. Интересно, если бы он вмиг ослеп или стал глухим, было бы легче убедить себя, что это лишь сон и ничего катастрофично не случилось? Или какое оправдание должно помочь развеять всю эту смуту?       Отец его давно умер. Как и умер сам Хикару. Понимает ли оно вообще, что есть «отец»? Что помнит и что понимает? И почему...       Да просто — «почему». Почему всё так вышло, Хикару?..       Над кем он издевался сейчас? Над собой или над ним?       — Ну, где-то в голове мелькают его воспоминания, но не думаю, что такая мелочь отложилась вообще, — он задумчиво почесал белобрысый затылок.       — Мелочь? — Ёшики усмехнулся. Попытка звучать равнодушно провалилась, вероятно. — Угробишь себя однажды.       В ответ лишь пожали плечами:       — Мне всё равно не больно.       Главная ошибка — пытаться всё контролировать. Контролировать правду и разграничить аккуратно: во что он верит и с чем будет жить. Продолжать ходить вместе в школу, а после — возвращаться домой. Делиться обедами, томами манги и мыслями, что хранятся где-то глубоко под знаком сокровенно. Ведь что-то может быть предназначено лишь для особенных людей. Всё это помогает держаться на плаву, не забывать о том, кем он был раньше. Всё это — правда, у которой давно закончился срок годности, но Ёшики продолжал себя осознанно травить.       Если собрать из досок старого корабля новый, а старый отстроить заново, то что чем будет являться по итогу?       Взявшись за протянутую руку друга, Хикару с наигранным кряхтением встал и тут же слега поморщился.       — А сейчас вот что-то не очень приятно было...       В принципе, пока корабль не разрушен штормом, плыть на нем пока всё ещё можно, верно?       Чем дольше монстр жил среди людей, тем все больше походил на них. Ёшики правда не знал, радовало его это или пугало, но всё то человеческое Хикару, что осталась где-то там внутри, день за днём приплетается с ним. Постепенно, медленно. Цена тому — боль. Несильная и не настолько проявленная, но постепенно прорастающая откуда-то из глубины.       До дома Ёшики он шел не хромая, но чуть тише обычного. Трещащие цикады отзывались эхом в глубоко в сознании, звук заглушал собственные мысли в голове, что и так отказывалась работать в такую жару, но.       Он молчит не потому что больно. Он эту боль смакует, пробует и пытается осознать. Точно также, как кровь на своей белой коже.       Порой внутри что-то больно кололо, и раз за разом проявлялась обида. На кого? Ответа, пожалуй, уже и не найти. Каждый из них троих лишь заложник одной ситуации, но смириться, как оказалось, было трудно даже с этим. А гадкое чувство всё росло, пускало корни. Если ему не больно и так интересно, почему из раны течет кровь, то насколько далеко он может зайти из-за своего любопытства, что досталось ему «в наследство»? Своего явно тоже было немало.       Закрывшаяся дверь заглушила звуки снаружи, в голове тоже стало тише. Ёшики тряхнул головой, отгоняя это наваждение и, сняв обувь, прошёл к ванной. Дома никого: мать забрала сестру сегодня с собой, и потому в стенах было непривычно пусто.       — Пойдем, рану надо подлатать.       — Зачем? Я в порядке, видишь? — В доказательство пару раз согнул побитую ногу, правда, на третий раз слегка зашипел. — Но оно быстро затянется, не парься!       — Если не обработать, занесешь какую-нибудь заразу. Даже если ты ничего не чувствуешь, это не значит, что тебе не может стать хуже.       — Ты так много думаешь обо мне, Ёшики!       Зайдя в ванную следом, Хикару тут же примостился на край стиральной машины. И без того тусклая лампочка начала немного мигать, из-за чего сердце забилось чуть быстрее. Раздражение, что копилось весь этот день (или больше?), подступает к горлу, сжимает его, обжигает затылок и мочки ушей. Нужный бутылёк на полке с аптечкой нашёлся не сразу, как и тугая крышка не сразу захотела поддаваться.       Ванная тесновата. Взгляд Хикару нельзя было на себе не чувствовать.       Дома прохладнее, а легче не становилось. Пот с виска капнул прямо на запястье.       — Не обольщайся, — Ёшики склонил голову, в надеже, что из под свисавшей отросшей челки не будет видно покрасневшего лица. Пузырек наконец-то открылся, и содержимое каплей за каплей лилось на небольшой ватный шарик.       Он сел на корточки у ног Хикару. Тот не дёрнулся и не издал ни единого звука, стоило промокшей ватке дотронуться до кожи. Ёшики приподнял голову и немного с удивлением осмотрел друга. Он лишь снова рассматривал ободранную коленку, пока в глазах прыгали огоньки. От обеззараживающего больно и кожу щиплет ужасно, но, видимо... Для него это не так болезненно. Скривившись, Ёшики надавил пальцами, прижав вату сильнее.       Ему не больно.       В подрагивающих пальцах прорастает сила, что тут же даёт о себе знать. Ёшики хочется надавить ещё сильнее. И ещё. И ещё. Чтобы тот наконец-то почувствовал.       По чужой коленке вниз пробежала капелька раствора, смешанная с кровью, и упала прямо Ёшики на коленку. Блять.       Было бы больше толку, запихни он эту дрянь себе в рот. Проглотить, изнутри ощущая горечь, и как всё прожигается. Может, он бы даже подавился и задохнулся, а в сознании появилась бы задача поприоритетнее, чем постоянные мысли о том, кто находится сейчас перед ним.       Так странно. Хикару плакал из-за чего-то трогательного, очень любил слушать музыку и петь невпопад. Он с радостью рассказывал, какая мягкая шерсть у соседского кота и какой вкусный удон приготовила его мама пару дней назад. В нём все искрилось, жило и стремилось познать ещё больше.       Но Хикару вряд ли увидит разницу между летящей на него машиной и хлынувшим дождем.       А ещё Ёшики... Постепенно переставал помнить и осознавать, что вообще из всего этого принадлежало его покойному другу. Глупо, ведь все пол года он цеплялся за каждую мелочь, анализируя и сводя выводы один к одному. Но чем больше он цеплялся за «особенности» этого Хикару, тем гуще становился туман в его голове.       Пора остановиться?       Всё, с чем приходилось мириться с того злополучного дня, ощущалось, как невыносимо тяжелый груз. Мысли, тянувшиеся друг за другой неразрывной цепочкой, превращаются в вихрь. Еще немного и он сметет всё вокруг, но...       — Ёшики, - пальцы Хикару дотронулись до подбородка друга, заставляя посмотреть на себя, — ты расстроился?       — Из-за чего?..       — Из-за того что мне не может быть больно.       Только ли боль не ведома Хикару? И почему от других предположений становится самому так больно внутри?       И раз он заметил его состояние, нужно наконец-то собрать себя по кусочкам и перестать сознательно ступать к краю бездны. Ничего и так не было скрыто, но подавляемый страх отравлял собой всё.       Да, это было именно страхом.       — Как я могу быть расстроен из за..       — Я правда почти не чувствую, — он перебил, — но ради тебя научусь, обещаю.       В сердце кольнуло больно-больно, в глазах защипало, дышать стало труднее. Ёшики плотно сжал веки, лишь бы не видеть этот умоляющий взгляд напротив. Что в нём стремится быть понятным и принятым? Что стремится быть принятым именно им? Научиться чувствовать боль вопреки сему, лишь бы быть ближе? Стыд сжал горло и не давал вздохнуть. И что-то ещё ужасно тоскливо скулило меж ребер.       — Оно того не стоит.       Нет, срываться на нём — неправильно. Он этого не заслужил, даже если ничего не чувствует.       — Я хочу быть как ты, Ёшики. Я с тобой хочу быть. Главное скажи, каким ты хочешь меня видеть. Пожалуйста. Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему??       Стерев кровь и обработав лекарством рану, Ёшики молча заклеил коленку пластырем. Розовым, с какой-то принцессой, что любила его сестра. Другого по близости не нашлось, а искать уже не было сил. Хикару всё ещё сидел на стиральной машине и смотрел в упор, практически прожигал. Ёшики ощущал мольбу в его взгляде, и потому ответ давался всё труднее.       Он всё ещё не умеет завязывать шнурки, как тот Хикару, от которого в мире уже не осталось следа. И взгляд такой же виноватый, как у нашкодившего щенка. Ничего не поменялось, правда?..       — Скажи, Ёшики, а тут тебе приятно или больно? — Хикару взял его руку в свою, подтянул ближе и чужую ладонь прижал к себе, чуть выше ширинки.       По спине тут же пробежали мурашки, больше напоминающие мелкие разряды тока. Ёшики дернуло, и он тут же прижал руку к себе.       — Что ты-       — Мне снился сон недавно. Не знаю, моим ли он был или когда-то принадлежал Хикару, но я удивился..       Сердце бешено стучало, а стоило ему произнести имя покойного друга, внутри всё вновь переворачивалось, сжималось, лопалось и болезненно растекалось по внутренностям. Каждый чёртов раз. Клеймо, что Ёшики пытался высечь из своей памяти, забыть, никогда не вспоминать. Сколько бы он не думал и не переваривал, но каждый раз, как с его губ слетали его имя и подобные слова... Мир почему-то менялся. Становился в разы хуже, чем есть.       Но... Он не заслужил этого, помнишь?       Хикару. Он. Он стыдливо поджал губы, а на его щеках проступили красные пятна. Проклятие или божество, монстр или просто неведанная сила, что являлась истинной сущностью, наполняемой эту оболочку в виде обычного школьника была такой... Непостижимой для Ёшики. Ценность жизни не имела никакого значения для него, но он так искренне радовался или печалился чему-то, словно каждое чувство, будь то восторг или тоска приносили ему истинное удовольствие. Словно ребенок, что лишь учится жить.       Что ещё в его мыслях закручивается и не даёт спокойно спать по ночам?       — Какой сон?..       — Нет. Нет, нет! Я не буду рассказывать, — его чуть короткие торчащие волосы забавно шевелились, стоило Хикару затрясти головой; краска поползла от щек к шее, — ты, наверное, рассердишься.       — Не буду, рассказывай.       Хикару резко поднял голову, и во взгляде его что-то замерцало, незнакомое, но пугающее и завораживающее одновременно.       — В том сне.. — Он сделал глубокий вдох, словно правда боялся озвучить. — Ты трогал меня здесь, и было так по странному хорошо... Как будто я резко окунулся в очень горючую ванну и меня ошпарило, но потом стало наоборот просто тепло и хорошо, а потом снова горячо...       Он прервался и рвано вдохнул, облизнув пересохшие губы. Ёшики не сразу заметил, что говоря всё это, Хикару практически не дышал. Отмечая сей факт, доходит понимание, что у самого воздух в легких давно закончился. Голова кружилась, руки по инерции вытянулись в поисках опоры. Ими стали бёдра Хикару.       — И я не понимаю, Ёшики. Это не похоже на то, как ты трогал меня внутри. Мне и раньше снились такие сны, но без тебя. Я даже порнушку ради интереса посмотрел, — парень нервно усмехнулся, и уголок его губ дёрнулся, — но ничего не почувствовал. Я ничего не понял. Но в этот раз..       — Хикару.       — Это то, что мне тоже недоступно, да? Что мне не понять и не почувствовать как вам? Я.. я просто задумался, если ты трогаешь себя, тебя обжигает, как кипяток? Это больно или тебе нравится?       — Хикару!       Никогда ему впредь не казалось, что ванная в их доме настолько узкая и тесная. Стены казались выше, но в разы ближе друг к другу. И с каждым словом, произнесённым им, они все сводились ближе. Невыносимо.       Жарко, как же жарко.       — Ёшики?..       Сглотнув вязкую слюну, Ёшики всё же набрался сил поднять голову и посмотреть на друга. Обманывая самого себя, делил ли он невзначай этот груз с тем, в чьих глазах сейчас практически блестят слёзы? Кем бы он не был, он пытался как мог, он жаждал. Играл как мог и вживался всеми силами в эту роль, но для чего? Затянувшийся спектакль пора прерывать, как бы Ёшки того не хотелось.       Занавес упадет вниз, и жить придётся дальше.       По виску стекает пот, в глазах все разъезжается, а потом сужается в одну точку. Былое не вернёшь, сколько не рви волосы на голове по ночам и не мочи подушку горькими слезами.       Хикару снова взял Ёшики за руку, но в этот раз лишь оставил лежать её на бедре, дрожащими пальцами поглаживая ладошку. Ёшики не нужно было просить и умолять остаться. Умолять поверить и принять правду такой, какой она есть. Он ведь в любом случае прожует её со скрипом на зубах и съест. Переварит как сможет. Даже если кто-то спросит у него прямо, настоящий ли Хикару перед ними, все выстроенные ровной чередой принципы посыпатся, как карточный домик. Он соврёт. Он его не отдаст.       Вторая свободная рука медленно потянулась к поясу штанов Хикару. Пальцы неловкими движениями расстегнули ширинку и скользнули под ткань белья. Жарко.       Тот успел лишь ахнуть и чуть согнуться, подавшись вперед к всё ещё сидящему перед ним Ёшики.       — Это может быть больно лишь если не рассчитать силу, но.. Если сделать вот так, - пальцы опустились вниз, чуть сжали горячую, твёрдую плоть и также быстро поднялись вверх. Большой палец моментально нашёл ещё более горячую головку и чуть надавил.       Хикару стиснул зубы, сдерживая вырывающийся наружу стон. Его взмокшие от пота ладони опёрлись на плечи друга, и пальцы плотно их сжали. На чувствительной коже, вероятно, даже останутся небольшие следы, но Ёшики всё равно. Невозмутимость остаётся лишь маской, что скоро вот-вот треснет и с позором осыплется им под ноги. Сердце билось быстрее, от того, как Хикару закусывал нижнюю губу, как сводил густые брови к переносице и пытался совладать с новыми чувствами. Ёшики сошёл с ума, иначе как это всё это объяснить? Терзать себя годами, но резко отключить разум. Трогать его так, в самых сокровенных и интимных местах. Того, из-за кого бедное сердце болело годами.       Хотя внутри ещё что-то кричало с мольбой остановиться и спасти самого себя от этой ситуации, все мысли перебивал этот трек цикад. Тут его услышать было практически невозможно, но он словно впитался, пророс изнутри. Звук смешивался с тяжелым дыханием Хикару и его сдавленными хныкающими звуками. Уголки рта дёрнулись вверх, когда тот всё же не выдержал и простонал где-то над его головой довольно громко. Что я творю?       Лишь назойливый треск. И туман, что затмил собой всё. Мысли, догадки, обиды. Что-то спрятанное глубоко, что не озвучивалось прежде, закружилось в вихре, перемешиваясь между собой. Всё это одна огромная ложь, Ёшики погрязнет в ней до конца своих дней. Спасения ему уже не найти. Но член его друга стоит в руке твёрдо, кожа горячая, а пальцы Хикару сжимаются всё сильнее. В какой-то момент Ёшики резко опустил руку и освободил Индо, на что тот недоумённо посмотрел и практически заныл. Осознание приходило медленно, и от этого жар по телу поднимался всё больше, всё выше, ударяя в голову.       — Ёшики, что это вообще такое...       С покрасневших губ стекала слюна.       Поднявшись на ватных ногах, Ёшики ещё раз осмотрел лицо друга. Красное, с распухшими губами и немного влажными глазами, что смотрели всё также умоляюще. Но умоляли они уже о другом. И всё это из-за него. Довел его до такого состояния Ёшики. Чёрт, чёрт, чёрт.       Живот тянет, ткань штанов кажется неимоверно тяжелой и давящей. Стены эти тоже давят, дышать нечем. Но неконтролируемо хочется прижать Хикару к себе, погрузиться в него и раствориться всецело. Почувствовать его тепло, от которого покалывало кончики пальцев. Трепетно, но так разрушительно.       — Ёшики, прошу, я..       Слова тонут меж губ. Момент до соприкосновения кажется страшным и диким, сердце вот-вот обещает сломать ребра и разорвать кожу, выпрыгивая прямо на колени Хикару. Его губы горячие, они реагируют практически моментально, затягивая в поцелуй. Мысль о том, что вероятно он всё же поступает неправильно, целуя лучшего друга, догоняет его позднее. Неумело и неловко он прижимается к мягким губам, но нечто, практически как рефлекс, ведёт изнутри, позволяя силе разрастаться сильнее. Пальцы Хикару сжимаются сильнее на плечах, на шее Ёшики. Собственное тело будто таяло, слабло, и всё, что держало его — короткие, частые импульсы тока. В висках, пальцах, животе, поясницах, под коленями, вдоль вен. В губах, что ловили ответные импульсы. Мокрые языки и слюни были им проводниками.       Забавно, как весь его привычный нрав остыл, как он стал молчаливым, способным лишь умолять. Забавно, как легко его довести. Ты же хотел знать какого это, правда?       Хикару млеет, мычит что-то и продолжает отвечать каждую секунду с большим энтузиазмом. Словно ещё одна новая грань, что удалось познать. Потрогать, почувствовать, впитать в себя полностью. В руках его словно появилось больше силы, дрожь отступила и он своевольно прижал Ёшики к себе сильнее. Огонь разгорался быстрее, чем можно было себе представить.       От поцелуев вело и ударяло в голову сильнее, чем от вина. Пил его Ёшики всего лишь раз. Целовался тоже. Но от последнего побочек останется явно больше, чем просто больная голова. Хотя бы те следы, что остаются на его разгорячённой коже. В какой момент, демонюга стал опускаться ниже, пробуя на вкус каждый участок его кожи? Прикусив и тут же облизав чувствительное место ниже уха, Хикару промычал что-то невнятное, на что Ёшики лишь усмехнулся. Вихрь разрастается слишком быстро, и от таких оборотов, что подхватывают в себя языки пламени, можно невольно распрощаться с жизнью. Опираясь ладонями на края стиральной машины и стоя меж разведённых ног Хикару, Ёшики ощущал себя так, будто это его прижали к стенке и не дают и шанса на то, чтобы вырваться.       Даже если так..       Он чуть отстраняется.       — Ты прав, это ощущается слишком приятно.       Теперь он ведёт его рукой, кладет её поверх плотного бугорка на своих штанах. Хикару тут же тянет за металлическую собачку вниз и пальцами ныряет под резинку белья. Они оба выдыхают резко и рвано, от чего лица обоих опаляет.       — Очень..       Хикару смотрит практически зачарованно на то, как собственные пальцы обвиваются вокруг члена Ёшики. Колени практически подкашивает, и в голове снова всё искажается до неузнаваемости. Дрочить в душе и ощущать на себе горячую чужую ладонь — вещи несоизмеримо разные. Особенно, когда трогает тебя тот, о ком заходилось сердце. Кого хотелось спрятать от всего мира, с кем хотелось сбежать из злополучной деревни. Кого хотелось целовать вот так снова и снова. Чтобы он продолжал трястись и умолять о большем, выстанывая его имя. Только его и ничье больше. Ёшики подбородком прислоняется к светлой макушке Хикару, прижимая одной рукой его к себе ближе, а второй, возвращаясь в изначальную позицию.       Всё пространство наполняемо было лишь тяжелым дыханием и низкими стонами обоих. От влажных и чмокающих звуков перехватывало дыхание.       — Я не знал, Ёшики, я и не знал, — он скулил куда-то в его плечо и мелко трясся, продолжая водить ладонью вверх и вниз, лаская плоть точно также, как ласкали его, — я не знал... Что это может быть так... О-ох..       Хикару в миг вжался в него сильнее, всё его тело мелко потряхивало, а ладонь Ёшики стала мокрой. Ещё пара толчков в его дрожащую руку, и внутри что-то поднялось, развязалось и растеклось внутри живота. В ушах звенело. Весь мир кружился с бешеной скоростью. В попытках не потерять равновесие, Ёшики прижался к Хикару сильнее, ища в нём опору. Он был прав: если по началу всё кипит и обжигает, то после — растекается теплой, нежной негой по всему телу. Пусть нечто внутри продолжает заходиться в панике, Ёшике привыкает к горящей лаве, погружаясь в неё всё глубже, растворяясь в ней до конца.       — Я сделал правильно?       — Что?..       — Я... Ох, — он всё пытался перевести дыхание и унять дрожь.       Более чем вероятно, что при жизни Хикару уже успел познать все особенности и места своего тела, ощутить все эти чувства, похожие одновременно на тысячи фейерверков и на что-то густое и тянущееся, как смола. Весь спектр ощущений и эмоций. Но он этого не помнил или просто не могу представить. Сейчас же дрожь его тела вполне реальна, её можно ощутить собственной кожей.       — Я теперь понимаю, Ёшики. И я научусь понимать всё, что ты посчитаешь нужным. Даже если я начну испытывать боль       По щеке проскользнула слеза, что блеснула, отражая тусклый свет лампы. Но тут же Хикару улыбнулся шире, а в глазах снова заплясали огни. Ёшики вздохнул поглубже. Расстегнув верхние пуговицы чужой рубашки, он приложил ладонь к его груди.       — Ты хочешь от себя слишком многого, — он надавил на то место, где должно быть сердце, — я научусь тоже. Для тебя.       Кожа под его пальцами разъехалась в стороны, позволяя погрузиться в глубь себя. Жадно затягивая его, Хикару не отрывал взгляда. Ёшики поёжился от того, насколько внутри холодно. Словно весь жар, что плотно оседал вокруг чем-то липким, и не существовал боле. Чтобы вернуть себя в реальность, Ёшики прижался лбом ко лбу Хикару. Всё такой же мокрый и горячий. И лицо его горячие, и губы. Ну внутри холодно.       Стоило Ёшики сжать руку, как Хикару резко дёрнулся и почти свалился с машинки. Впившись руками в предплечья и коленями в бёдра Ёшики, он судорожно вздохнул и простонал на выдохе. Он себя больше не сдерживал. Член его снова стал твердым, и Ёшики снова дотронулся до него. Что-то внутри жадно пыталось его поглотить, но сейчас это не пугало. Чёрные сгустки сквозь расщелину на груди поползли по руке, переходя на плечи, шею, грудь.       Сердце бешено забилось, но Ёшики запретил себе отстраняться. Продолжая ласкать горячую плоть одной рукой и другой проникать в холодную субстанцию всё глубже, он чувствовал как доводил Хикару до предела. То, как сжимался он настоящий вокруг него... Как опускался всё ниже, по животу, по ногам, обволакивал полностью.       Врать самому себе не получится хотя бы в этом: слишком хорошо, слишком приятно. Всё само по себе слишком, от начала и до конца. Хикару в его руках дрожал, но взгляд становился всё темнее, всё более диким. Уткнувшись кончиком носа в плечо, он снизу вверх смотрел на Ёшики, продолжая испускать себя, поглощая тело всё больше и больше.       Глубже и глубже.       Вместо слёз в уголках глаз проступает та же чернота. Вязкая, холодная, со странными разноцветными переливами, что кажутся лишь бликами или случайными вкраплениями. Как если бы кто то в смоле смешал несколько баночек акварели, но все они смешались и превратились в нечто несуразное. Ёшики глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Вся тяжесть, что томилась внизу живота словно разлилась теперь по всему телу, от макушки, до кончиков пальцев. Кровь превратилась в тягучее нечто, раскалённое и увесистое. Казалось, каждую вену можно было прочувствовать, если только постараться.       Он заполняет изнутри и снаружи.       Пот течёт по спине, и дышать практически нечем.       Насколько далеко может зайти он, и сколько может позволить Ёшики? Если одного взгляда хватает сполна, если движения, даже самые невинные и необдуманные, доводят на края. Давая Хикару больше свободы, можно лишь представлять, сколько по итогу он поглотит в себя. Бегать по краю пропасти, заглядывая в черноту, у которой нет дна — можно называть как угодно. Если ему суждено сгинуть вот так, в его объятьях, под его поцелуями, то пускай. Даже если придётся пожертвовать многим, даже если придётся забыть о собственной правде и морали. Ёшики шипит от того, как Хикару прикусывает его за чувствительный сосок сквозь ткань рубашки. К чёрту грёбанную мораль, если она не даёт жизненно необходимых ответов.       Прижимая голову Хикару к груди, рубашка на которой уже была расстёгнута, он пытался сердцем почувствовать его. Разделить собственный пульс на двоих, дабы наполнить изнутри его чем-то более тёплым. Хикару продолжал целовать, он продолжал обтекать, поглощать в себя целиком. Жар собственного тела сливался с его холодом, что ощущалось, как болезненная лихорадка. В какой-то момент, глаза застелила чёрная пелена. Казалось, что она стекает в глазницы, проникает в самую глубь, обволакивает мозг, стекает вниз по позвоночнику. Другое мгновение — осторожное и трепетное прикосновение губ к его губам, и перед глазами всё возвращается на свои места.       Хикару дышал тяжело, продолжая заглядывать в глаза Ёшики, словно ища одобрения. Его глаза и грудь уже были целыми, и Ёшики, чтобы удостовериться, провел по коже кончиками пальцев, поднимаясь от груди выше. Плечи, худая и длинная шея, покрасневшие уши. Аккуратно он заправил за них прядку белёсых волос.       — Тебе ведь было хорошо, Ёшики?       Он всё еще ждал одобрения, разрешения от того, кого продолжал прижимать к себе, сжимать меж колен. Робко оставляя поцелуй на ключице, на шее, Хикару продолжал смотреть пристально. Словно хищник, готовый прыгнуть на жертву по команде. По её же команде. Глаза нездорово горели, хоть и голос его звучал неуверенно. Дать ответ — подписать себе приговор. Даже если хорошо подготовиться, сможет ли корабль по итогу пережить шторм?       — Очень, Хикару.