Confrère

У ворот стоял мужчина. Эльфу не было нужды объявлять о прибытии нежданного гостя, Абраксас ощутил бы его появление ещё в своих покоях на восточном крыле. Он узнал бы эту ауру где угодно, особую вибрацию, что проходила сквозь землю и воду, по самым нитям магии, оплетающим его родовое поместье. Годы шли, а тот приходил и уходил лишь по собственной воле и прихоти, кочевник в обличье, которое могло бы казаться романтичным, будь он любым другим волшебником. Каждый раз он возвращался другим. Одновременно сильнее и в то же время утраченной версией самого себя. И Том Реддл всегда умел выбрать момент. Эльф по-прежнему кланялся у стола Абраксаса, согнувшись, словно ветвь ивы, и терпеливо ждал указаний или освобождения. – Где он сейчас? – спросил Абраксас, следя за тем, чтобы голос оставался спокойным. Эльфы не смели ему перечить, но принадлежали не ему. Его мать обучила их греческой речи и превратила в личный легион шпионов. – О-он всё ещё у… у ворот, хозяин, – пискнул эльф. – Его нет в списке гостей. – Я сам разберусь, – отрезал Абраксас. – Никому не говори. Поклон эльфа стал ещё ниже, пока носом он не коснулся ковра, и со щелчком исчез, вернувшись к бесчисленным обязанностям в самый загруженный вечер десятилетия. Участие Абраксаса в собственных брачных делах сводилось к его привычной политике: изредка кивать и прятаться за надёжно закрытой дверью. Но этот вопрос мог решить только он сам. Никакое количество галеонов (разве что всё наследство, которым отец пригрозил его лишить, если он не женится на Омбелин Бенедикт де Бертье де Совиньи) не заставило бы его выйти в суетные коридоры и попасть в цепкие руки матери. Окно, значит, окно. Абраксас взял палочку из ясеня и распахнул створку чарами, впуская ледяной ветер и запах дыма. Снаружи солнце уже скрылось за рощей дубов, небо теряло краски, и солнцестояние, начало и конец, неумолимо приближалось. Но даже в сгущающихся сумерках оставалась опасность быть замеченным, а этого он допустить не мог. Абраксас слегка повернул шею, разминая пальцы, и глубоко втянул воздух. Всё началось с волны тепла, рождающейся в сердце. Недавнее освоение звериного облика ещё давалось непросто: кости полегчали, готовясь к полёту, тело налилось лёгкостью, и тысячи перьев проросли сквозь кожу, укладываясь в слоистое великолепие белоснежного, как снег за окном, оперения. Одним прыжком он взмыл в воздух, направляясь к ограждению, пролетая над ухоженными владениями, словно присыпанными сахарной пудрой, будто мать приказала самой погоде добавить атмосферу к происходящему. Он бы нисколько не удивился. Павлины не были самыми грациозными птицами, но лететь без метлы было по-прежнему захватывающе, и Абраксас отпустил мимолётный крик радости над мягко колышущимися соснами. Хрипловатый звук разнёсся по небу. Он приземлился на одну из величественных каменных колонн, поддерживавших витую железную ограду главных ворот поместья. На миг распушил свои перья, блеснув белизной, и склонил голову, вглядываясь в одинокую фигуру внизу. На мужчине была безупречная чёрная мантия с высоким воротом, перехваченным шёлковой лентой. Сдержанный, как всегда, он и без золота был живым произведением искусства. Угольно-чёрные волосы отросли, но были зачёсаны назад, открывая безупречные линии лица. Он смотрел прямо на Абраксаса, как человек смотрит на человека, зная, что перед ним не просто птица из стаи, слоняющейся по газонам. А ведь облик анимага должен быть неотличим… Но Том всегда знал то, что было неведомо другим. Понимая бессмысленность притворства, Абраксас перебрал когтями по камню, и, содрогнувшись,превратился из птицы в волшебника: облокотился, подперев пальцами подбородок, доставшийся от предков. Он возвышался над Томом, и как страж, и как будущий хозяин поместья, а, следовательно, и этой колонны. – Том, – тихо приветствовал он, зная, что тот услышит. Немногие теперь осмеливались называть его так, но Абраксас осмеливался, и всегда будет. – Солнцестояние, Абраксас. Благословенный день, – Том склонил голову; прядь волос выбилась из прически, и он откинул ее легким движением пальцев, прежде чем вновь поднять взгляд. Искренне, но бездушно. Каждый раз он возвращался иным. На этот раз перемена пылала так явно, что её было не скрыть. Глаза — не та беззвездная ночь, которую Абраксас изучал и картировал на уроках и за обеденными столами, а алое пламя, рассказывающее страшные сказки. Чужак. Абраксас отодвинул мысли о значении этого цвета, но пальцы всё же дёрнулись. Всего раз, но этого было достаточно. – Прости за оплошность, но ты не оставил адреса, куда можно было бы отправить приглашение, – произнес Абраксас. – Отец будет рад твоему визиту. Не будет. Том улыбнулся своей мягкой улыбкой, в которой не читалось ни раздражения, ни веселья. Казалось, она означала, что он принял некое решение. Он двигался так быстро, что Абраксас не уловил мгновения между тем, как Том стоял тёмным силуэтом на снегу, и тем, как мягко приземлился на стену рядом с колонной. В воздухе ещё клубился дым, цеплявшийся за его рукава. Спина неуклонно прямая, словно восходил на свой трон. Абраксас, будучи на два дюйма выше и находясь на колонне, все еще сохранял преимущество высоты. – Тебе бы быть осторожнее, – лениво заметил он. – За твоей спиной очень древние охранные руны. – Ты уже их снял, – безошибочно определил Том. – Моя оплошность. Впрочем, уверен, лорд Вальпургиевых рыцарей не горит желанием посетить мою свадьбу. Том удобно устроился, скрестив ноги в щиколотках. 
– Ты всегда был крайне плохим судьёй в том, чего я хочу на самом деле. Смотреть на него слишком долго было опасно; зрительный контакт помогал Тому найти лазейку даже в мельчайшую трещину. Абраксас потратил годы, чтобы убедиться, что в нём таких трещин нет. – Тогда, может быть, вы зайдёте, мистер Реддл? – без тени эмоций. На его словах ворота с протяжным скрипом распахнулись. Абраксас кивнул Тому, и почти синхронно они подняли палочки, спрыгнули со стены и мягко приземлились в снег. Они двинулись по дороге. Длина и скорость их шагов были зеркальным отражением друг друга, и, заметив это, Абраксас намеренно замедлился и сбил ритм. Безрезультатно. Снег скрипел под сапогами в невольной гармонии. – Предупреждаю, – сказал он, когда впереди вспыхнули огни поместья. – Стоит нам попасться на глаза и покоя не будет. – Нас не увидят, – просто ответил Том. – Твоё появление, возможно, и не ждали, но моё ожидают. Мать не уставала напоминать ему, какое это счастье жить в столь «современные» времена. Абраксасу позволили выбрать себе невесту… из заранее утверждённого списка из двух кандидаток. Французская ведьма, наследница одного из древнейших европейских родов (не считая, разумеется, его собственного, или же Тома). Либо его двоюродная сестра, Карина Малфой. Редкая ведьма могла бы действительно увлечь Абраксаса. Увы, ни одна из претенденток не трогала его сердца, а мысль разделить ложе с кузиной Кариной вызывала у него тошноту. Абраксас сказал матери, что женится на француженке. Ему позволили встречаться и проводить время с невестой, разумеется, в присутствии сопровождающих , чтобы он, не дай Мерлин, не потерял голову и способность колдовать контрацептивные чары, заведя ей бастарда. Омбелин была так же мало заинтересована в беседах, как и он сам; оба предпочитали говорить на родном языке. Но её оливково-зелёные глаза сверкали безудержной хитростью. Он встретит её у алтаря в полночь. Под взглядом Тома. Том не задавал ему вопросов о невесте, ни о том, когда именно Абраксас перестал уворачиваться от тех аспектов своего долга, что казались ему неприятными. Том не задавал вопросов, на которые уже знал ответ. – Где ты был? – спросил Абраксас, потому что ответа он не знал, но этот вопрос уже обсудили вдоль и поперёк. Он делал вид, что выше этого, когда Розье донимал его расспросами о том, где их Лорд, и когда он вернётся… когда же они наконец смогут начать. Том, кажется, на мгновение задумался. – Тинтагель. Он не добавил ничего больше, тем более что они достигли границы праздника, и с неба начали сыпаться лепестки. Гравийная дорожка сменилась опаловым потоком, который был усыпан белоснежными лепестками и доходил им до щиколоток. Воздух был наполнен густым ароматом фиалок. Но, хотя Абраксас шагал прямо по этому зачарованному потоку, его ноги оставались совершенно сухими. Любое заклятье неизбежно расступалось перед Томом. Ни единый лепесток не зацепился за его волосы. Похоже, дух Солнцестояния не имел над ним власти. Абраксас, с другой стороны, давно перестал сопротивляться и обнаружил множество плюсов в том, чтобы иметь полный доступ к своему родовому наследию. Ничего не стоило предаться цветочному вихрю и позволить лепесткам осыпать себя. – Ты не одет, – заметил Том, когда перед ними открывалась всё большая часть торжественного убранства. – Я одет. – Прошу прощения, – уголок его губ дрогнул. – Вижу, что в моё отсутствие ты проникся духом современности и решил предстать перед алтарём в форме для квиддича, а не в традиционном золоте. На губах Абраксаса мелькнула кривая усмешка. 
– Если бы. Семья Малфоев питала особую слабость к своим традициям, и, как выяснилось, древняя, безобразная бархатная мантия, в которую облачались то ли семнадцать, то ли семьдесят его предков — Абраксас большую часть времени пропускал мимо ушей болтовню матери и её исторические справки — был предметом, не подлежащим обсуждению. Они миновали барьер мощного согревающего заклинания, окружность которого отмечали сотни золотых жаровен с белым пламенем. Гости уже начали собираться. Пёстрые наряды, громкие пустые приветствия и ещё более громкие воздушные поцелуи. Аромат духов плыл на ветру и заползал ему в горло. – Ты уверен, что нас не заметят? Том склонил голову набок. 
– Разве ты мне не доверяешь? Никогда. Мысль прозвучала слишком ясно, слишком открыто, чтобы Том её не услышал. Том цыкнул и Абраксас в тот же миг оказался с ним лицом к лицу, взгляд в взгляд. Том переместился быстрее, чем взмах крыла ворона, и прежде чем Абраксас успел выдохнуть застывший в груди воздух, пальцы сомкнулись на его запястье, словно кандалы. Это не было ни аппарированием, ни полётом. В качестве спутника Тома он оказался лёгок, словно воздух. Стихия иная, тёмная, скользкая, с привкусом серы. Они приземлились в спальне Абраксаса, в вихре чёрного дыма. Том сразу отпустил его. Его прикосновения всегда имели цель. Никогда не задерживались дольше нужного. – Нас не видели. Абраксасу хотелось спросить о новой способности. О глазах. Он не спросил. И не станет. Он пересёк комнату и устроился на шёлковом диване с резными виноградными лозами на подлокотниках. – Обслуга! – позвал Абраксас. Эльф возник рядом и низко поклонился. 
– Хозяин Абраксас. – Красное. Бордо. И ни слова о том, что я или мой гость здесь. Если нас обнаружат, я возложу ответственность на тебя. – Блеф. Он не знал имени этого эльфа. Да и найти его в собственных покоях не составляло труда. Но всё же. Незнакомый эльф пискнул и исчез. – Твой гость, – произнёс Том. Не вопрос. – Разве нет? Абраксасу нравилось думать о нём как о госте. В этом слове было нечто от обладания. Гость в его доме. В его власти. По его прихоти. Для его удовольствия. – Прошу меня простить, – произнёс Том с неискренним наклоном головы. – Я гость де Бертье де Совиньи. Абраксас искал истинный смысл его слов. Он вздохнул. Ну конечно. Воцарилась тишина, в которой Абраксас наблюдал за Томом, повернувшимся к нему спиной, со сложенными за спиной руками. Том разглядывал расшитую мантию, висевшую на крюке между двумя высокими окнами, — она ждала его, как виселица. Рядом с Томом в его облегающем чёрном она казалась такой безвкусной. Абраксас не чурался некоторой показухи; он играл в квиддич с излишней бравадой, на его пальцах сверкали кольца, и он питал слабость к паре хороших сапог. В конце концов, он был павлином. Но эта мантия… когда он увидел её впервые, ему потребовалась вся его выдержка, чтобы не скривить губу и не призвать адское пламя — ведь ничто иное на свете не способно было уничтожить фамильную реликвию Малфоев. Том провёл пальцем по вышитой серебряной змее, извивавшейся вокруг золотых пуговиц. Абраксас наблюдал. Ему следовало прикусить язык. Эта дерзость была ширмой, скрывающей правду. Абраксас был рад его видеть. – Зачем ты здесь, Том?

✧ ☾ ✧

Как только одиннадцатилетний Том Реддл сжал в руке палочку из тиса с пером феникса, он нашёл ответ, которого искал с четырёх лет, с того самого возраста, когда впервые ясно осознал, что он не такой, как все. Бледное дерево, длинное и тонкое, словно кость, стало проводником стихийной катастрофы его магии. Она жила в нём годами, без имени, и все крошечные прорывы наружу не могли выпустить давление, которое порой грозило разорвать его на части. Магия была почти постоянной болью, терзавшей голову и нутро, но, как это бывает, он понял, что жил в боли, только когда она исчезла. В Хогвартсе магия стала лёгкой. В Хогвартсе он понял: он и есть магия. Другие дети тоже владели магией, это правда. Они пользовались ею, лепили её, как инструмент. Для большинства это было так же естественно, как дышать. Возможность исчезнуть, сварить смерть, похоть или простой сон, перестроить кости в крылья и когти. Для них всё это было обыденно. Норма, даже если и исключительная. Исключением был Том. Он всегда знал, что магия — его магия — особенная. Когда к нему явился Дамблдор с пронзительным взглядом и объяснил про «случайные выбросы», Том лишь усмехнулся. Ничего случайного в его вспышках никогда не было. Дети в приюте трепетали и страшились его, послушно приносили ему дары, словно языческому божеству. Руки же взрослых, дерзнувших проявить вольность к тому, кого считали беззащитным, чернели и отмирали на корню. Считать магию своей «собственностью» было глупо: собственность можно потерять. Том знал это лучше многих. Некоторые из маглорождённых, приехавших в Хогвартс, чувствовали, что с палочкой в руке становятся избранными судьбой. Но Том не успел сблизился ни с кем из них: распределяющая Шляпа едва коснулась его головы, как отправила в Слизерин. Снова он был в месте, где чувствовал себя чужим, хотя умная шляпа обещала ему признание. Слово, что в него плюнули с шипением, застряло в сознании. Это было первое, что он услышал, когда каменная дверь со скрипом захлопнулась, если не считать шепот стен, уверявших его, что он наконец дома. Он промолчал в ответ коренастому пятикурснику с искажённым злобой лицом, тому, кто первым швырнул ему в лицо это слово. Он понимал: дело не в том, что у него не было родителей, а в том, что их записали в магглы. Таких, как он, не должно было оказаться в Слизерене. Самозванец. Посторонний. Ошибка. Грязнокровка. Том не знал правил, потому молча отметил имя и лицо. В темноте, в своей слишком короткой пижаме, Том проводил пальцами по серебряным змеям, вышитым по краю балдахина его кровати. Сквозь щель пробивался свет, и на мгновение Тому почудилось, будто змеи извиваются, подобно его мыслям. Магия была простой. Люди же были переменчивы и сложны самым пошлым образом. Том уже усвоил иерархию приюта Вуда, власть принадлежала старшим, сильным или тем, кого могли «усыновить». Но общее чувство ненужности уравнивало всех. В конце концов, всех их бросили. В Хогвартсе же иерархии процветали. Учителя. Игроки в квиддич. Старосты. Отличники. Задиры. Чистокровные, особенно в Слизерине. И, что было почти разочаровывающе, деньги говорили в Хогвартсе так же внятно, как и в Ист-Энде. Когда дело касалось родовых денег, все тут же вели себя так, будто они текут в жилах как магия…или как грязь. В первую неделю Том стащил галеон у когтевранца. Лёгкое прикосновение, вежливое «простите», и ловкие пальцы, усиленные скрытой магией. Это было проще, чем когда-либо, — брать у тех, кому никогда не приходилось развивать в себе сжатые мускулы бдительности. Тем вечером он ощутил тяжесть монеты на ладони, изучая гравировку. Золото было одинаковым везде. У него будет золото. Том не заботился о золоте как таковом, но он уже увидел разницу между старым и новым, избытком и недостатком. Тома заботил доступ. Недели шли — и все узнали, что он одарён. Месяцы — и первые начали его бояться. Год закончился, и его снова отправили в приют. Том не нуждался ни в ком. Но, может быть, ему хотелось узнать, каково это — когда нуждаются в тебе. Когда ты можешь дарить или отнимать. Он пока не постиг всех правил игры, но схватывал на лету. Он намеревался подчинить их своей воле, обратить в прах и выстроить на обломках свои правила.

✧ ☾ ✧

Абраксас Малфой был живым воплощением каждого правила, которое Том усвоил, и в то же время исключением из каждого. Слизнорт свел их в пару на четвертом курсе, столкнув лбами двух своих любимцев, усадив рядом за первый стол в подземелье. Благородный наследник и выскочка. Они почти не разговаривали, даже когда были вынуждены работать вместе. Им не нужны были слова, чтобы договориться о логичном разделении обязанностей: Том варил, а Абраксас подготавливал компоненты. Это превратилось в танец, и их зелья каждый раз выходили безупречными. Том наблюдал за наследником Малфоев и подбирал для него категории. Умён, но не гениален. Ленив. Люди искали его общество, но он редко кого терпел рядом подолгу. Предпочитал тишину, кроме случаев, когда речь заходила о квиддиче. Предвзят, разумеется, но почему-то полукровки раздражали его больше, чем магглорождённые. Он не участвовал ни в сплетнях, ни в травле. Ему не было нужды кого-либо впечатлять: благодаря имени, золоту и внешности Абраксас и так уже производил впечатление. По мнению Тома, впечатлять это не могло. Не было ничего внушительного в том, чтобы тебе дали крылья для полёта, а ты продолжал бы чистить перья на земле. Тратить ум и магию впустую. Расходовать силы на то, чтобы сшибать детей с метёл с помощью строптивых бладжеров и биты загонщика. На пятом курсе Том докопался до истоков своей крови и своей магии. Ведьмы поворачивали головы, чтобы взглянуть на него. Он не утруждал себя ответным взглядом. Абраксас по-прежнему не раскрывал свой потенциал, но вызывал не меньше восхищенных взглядов, чем Том, хотя иногда и оглядывался в ответ. Том видел в этом фальш. Он провёл достаточно лет в тени, изучая законы и противоречия слизеринских джунглей, чтобы понять: Абраксас питал крайне мало интереса к ведьмам. В действительности, объектом внимания Абраксаса был Орион Блэк — капитана команды, староста, чистокровный и кровожадный. Это было интересно. На очередном собрании дуэльного клуба профессор Вилкост поставила Тома против Ориона. Том выбил ему глаз. Грубо. Он сыграл свою роль под аккомпанемент хлещущей крови и криков Ориона, Том произносил слова раскаяния о сорвавшемся заклинании и неверном движении кисти. Класс опустел, и Слизерин лишился тридцати очков. Будь он кем-то другим, ему бы выписали целую россыпь отработок, но Тому Реддлу всё сходило с рук. Нервы сдают. Ошибки случаются. Абраксас набросился на него. Это тоже было занятно. – Ты намеренно это устроил, – прошипел Абраксас. Их кровати стояли рядом, занятия совпадали почти все. Разговаривали они мало, но между ними было молчаливое ощущение присутствия. Том всегда чувствовал, когда взгляд Абраксаса скользил по его лицу. Том скрестил руки, не выпуская палочку, и разглядывал его. За лето тот вытянулся выше шести футов, тёмные брови никак не вязались с волнистыми белыми волосами, касавшимися воротника. Часть он всегда убирал назад небрежно, никогда не доводя причёску до порядка. Вечно растрёпанный, и это почему-то вызывало у ведьм смешки, словно в том было нечто привлекательное. – Я хотел лишь обезоружить, – спокойно объяснил Том. – Как того требуют правила дуэли. Абраксас, не дурак, на его чары не велся. – Ты протягиваешь руку, Реддл, но я никогда не стану есть с нее. Том заметил, как костяшки пальцев Абраксаса побелели на палочке, основание которой было идеально выровнено вдоль его бедра. Само собой воображение нарисовало образ: наследник одного из крупнейших состояний магического мира, на коленях, поедающий блестящие зерна граната из его ладони. – Так это будет око за око? – спросил Том, наклонив голову и отставив одну ногу назад. Такие ясные серые глаза, было бы жалко. И всё же, он вдруг понял, что не прочь уложить Абраксаса на спину прямо здесь, без свидетелей. – Я не доставлю тебе такого удовольствия. С презрительным взглядом Абраксас вышел из класса защиты. Том же поймал себя на том, что улыбается.

✧ ☾ ✧

Том был несколько отвлечён, но ему почти ничего не стоило убедиться, что Орион Блэк не проявлял к волшебникам — и уж тем более к Абраксасу — никакого интереса, кроме сугубо стратегического. Ведь юный Малфой прекрасно играл в квиддич, его отец, по слухам, фактически держал под контролем Визенгамот, и у него было очень, очень много денег. Его красота же не играла никакой роли. Более того, Орион Блэк прятался по тёмным коридорам, предаваясь утехам с гриффиндорской шестикурсницей, в жилах которой едва текла четверть чистой крови. Понадобилось лишь лёгкое усилие, чтобы устроить всё так, что Абраксас застал Ориона и его запретную игрушку, резвящихся в тенях. Том наблюдал за всем этим, тихо прислонившись к стене, пока василиск извивался в трубах за его спиной. На следующий день Том стоял перед Абраксасом на дуэльном помосте и сломал ему бедренную кость в трёх местах. Хруст разлетелся по залу. Ему стало любопытно, как выглядит кость, и он вынудил её острый осколок пронзить кожу и ткань, выставив его на обозрение публике. Пока вокруг разрастался хаос, он чуть склонил голову и поймал поражённый серый взгляд, прежде чем боль погасила его свет.

✧ ☾ ✧

Абраксасу понадобилось семь месяцев и начало нового учебного года, чтобы осуществить свою месть. Том, разумеется, ожидал этого. Как бы Абраксас ни пытался избегать его и обходить стороной его стремительно растущие способности, Том прекрасно знал: в груди юноши зрела ярость В одну из ночей Том услышал щелчок запертой двери ванной: момент настал. Он безошибочно знал, кто сейчас за его спиной, с гулко бьющимся сердцем и выверенно спокойным дыханием. – Crucio. Этого он не ожидал. Не ослепляющей боли, не того, что ноги перестанут держать. Он рухнул, словно поверженная статуя, на холодный каменный пол, различая лишь стук дорогих туфель, приближающихся к нему, пока он корчился и хватал ртом воздух. Это было напоминание: он всё ещё заключён в это тело — плоть, кровь и боль. Абраксас держал палочку твёрдо, хотя лёгкий румянец, всегда державшийся на его щеках, спал, оставив лицо бледным. Он встал над Томом, расставив ноги по обе стороны от его бёдер и опустился на корточки. Они были почти вплотную. Они никогда прежде не прикасались друг к другу. Том не издал ни звука. Он хотел прочувствовать каждую секунду того предела, до которого довёл Абраксаса. Равнодушный, высокомерный Абраксас следил за его страданием, бледный, но сосредоточенный. – Ты не пугаешь меня, Реддл, – прошептал он. Взмах палочки и беззвучное Diffindo оставило порез на щеке Тома. По коже дрогнула и потянулась струйка крови. – Видишь? Даже ты кровоточишь. Если бы он мог управлять своим языком и зубами, Том бросил бы Абраксасу вызов: убей меня. Но это было невозможно — Том сам позаботился о том, чтобы это стало невозможным. И всё же ему было интересно, что чувствует сердце в тот миг, когда останавливается его непрерывный ритм? Увидит ли он хоть что-то, хоть какое-то место, прежде чем проснётся на страницах своего старого дневника? Он воображал, как вгоняет Абраксаса в это прекрасное безумие, и наблюдал бы за изменением его лица в тот момент, когда станет ясно, что Том всё ещё жив. В конце концов Абраксас сдался, дёрнув палочку вверх. Том ощутил, как из его мышц уходят невидимые, отравленные иглы, и изо всех сил сдержал себя, чтобы не рухнуть и не вырвать на каменный пол. Ведь он только что уловил нечто. Нечто по-настоящему интересное. Он схватил Абраксаса за полы мантии, ещё до того, как тот успел подняться, и резко потянул вниз, к гибели. Поцелуй сначала был мягким, лишь для того, чтобы разрушить стены, которые Абраксас возводил между ними. Тот застыл, затем стал бороться — вонзил пальцы в плечи Тома, силясь оттолкнуть его назад, ударить головой о каменный пол. В ответ Том вплёл магию в пальцы, сжав хватку до железа, пробуя скольжение языка по чужим зубам. Он сделал это лишь потому, что Абраксас сам думал об этом. И это было очень любопытно. В этом поцелуе не было места нежности: их судьбы не рождали и не признавали такого слова. Том только отнимал, а Абраксас каждое мгновение сопротивлялся, сначала стараясь вырваться, а потом стремясь стать еще ближе и вырвать победу себе. Столкновение языков, странное и резкое, казалось, ошеломило Абраксаса, но оно разожгло огонь, всё ещё пылавший на изорванных нервных окончаниях Тома. Том ослабил хватку на галстуке Абраксаса и позволил ему отступить, пошатываясь. – В какую игру ты играешь? – прорычал Абраксас. В детстве его спрашивали: «Почему ты не играешь с другими детьми?» – С чего ты решил, что это игра? – Том приподнялся на локтях. На лице Абраксаса осталась интригующая полоса его, Тома, собственной крови. – Потому что тебе весело? Он получил ожидаемую реакцию в виде характерной презрительной гримасы Абраксаса и взмаха белокурых волос, когда тот выбежал из ванной комнаты.

✧ ☾ ✧

Значок старосты школы сверкал на его груди, как и ожидалось с того дня, когда его впервые назначили старостой факультета. Со всех сторон его окружали страх и зависть, и он наслаждался этим вниманием, пока ученики рассаживались по местам. Кто-то занял место рядом с ним так близко, что их бёдра соприкоснулись. Он не посмотрел, да ему и не нужно было, чтобы точно знать, кто позволил себе такую вольность. – Добрый вечер, Том. «Том» было новым, как и эта близость, которую он до сих пор тщательно избегал. – Абраксас, – ответил он в тон, обернув эти три слога мягким предупреждением. – Думаю, стоит поздравить тебя. – Тебя тоже. – Тот, разумеется, стал капитаном команды по квиддичу. Когда профессор Диппет начал речь, и голова Абраксаса повернулась, Том позволил себе минуту, чтобы рассмотреть его острые черты. Любопытство пересилило, и он попытался уловить нити мыслей Абраксаса, собираясь потянуть за них. Но там не оказалось ничего — только скучные, похотливые и льстивые мысли других слизеринцев, которые расступались перед Абраксасом так же, как расступались перед Томом. О, вот это было любопытно.

✧ ☾ ✧

Том не играл в игры, но Абраксас был в них мастером. Он занял место рядом с ним так, словно оно принадлежало ему, словно всё это время ждало только его. Никто не возражал. Он вел себя так, как вел бы себя друг, а каждая шутка и чрезмерно фамильярное прикосновение были вызовом: что ты собираешься с этим делать? Однажды настанет день, когда Том станет недосягаемым и не потерпит никого рядом, но Абраксас знал, что этот день ещё не пришёл. Пока чаша весов склонялась в пользу его крови и отцовского золота, даже перед нарастающей властью Волдеморта. Когда Том не остановил его, Абраксас продолжил вести себя смело. В их молчаливом сотрудничестве рождались такие безупречные зелья, что Слизнорт просил их помогать в приготовлении снадобий для Святого Мунго. На дуэльном клубе, в роли противников, они были страшны, как пара — ужасающи. Том ощутил перемену в балансе. Это тревожило. Нужно было внести поправки. В его памяти неразрывно сплелись круциатус и губы Абраксаса. Он помнил, чего тот якобы хотел от Ориона, и получал удовольствие, отняв это. Всё оказалось до смешного легко, стоило лишь бросить пару намёков, словно рассыпая хлебные крошки из сказки о магглах, которую он когда-то читал. Единорог собирался ожеребиться, и он поинтересовался, не найдётся ли желающих осмелится добыть плаценту, редкий и магический ингредиент для очищающего зелья, способного разрушить самые тёмные чары. Конечно, единороги рожали ночью, в самых глухих уголках леса. Он привык просыпаться в мёртвую тишину и ускользать прочь или просто лежать, прислушиваясь к дыханию с соседней кровати, заглушив всё остальное. В ту ночь он накинул капюшон и знал, что за ним последуют. Он сделал вид, что не замечает этого, пока они не миновали оранжереи. – Замаскирован, невидим… и пахнешь так, словно ты только из ванной старост, – произнёс Том. Он мог бы убить его десятки раз, мог бы искупаться в его крови и слизать её с его кожи. Словно так и надо, Абраксас возник рядом с ним, сливаясь с лунным светом. Казалось, он шёл плечом к плечу с Томом всё это время, в ногу с его шагом. – Ещё несколько шагов, и ты выйдешь за пределы территории, – сказал Абраксас. – Как и ты. – Я лишь пытаюсь образумить тебя. 
– Не забывай, что у меня есть право назначить тебе неделю отработок, которые ты будешь отбывать исключительно в дни матчей. Они пересекли границу леса — тёмного и кишащего ночной жизнью. Деревья быстро сгустились, и вскоре поглотили звёзды и полумесяц над головой. В тот миг, когда Абраксас зажёг свою палочку, Том поднял свою и нанёс удар. Его безмолвное заклинание с силой отбросило Абраксаса к корявому стволу древнего дуба. Его палочка вылетела из руки и упала на лесную подстилку, освещая папоротники и опавшие листья. Какое-то скрытое существо шустро рвануло прочь от луча резкого белого света. Мощное тело Абраксаса сковало напряжение, но в его глазах не было и тени удивления. Том поддерживал постоянное давление, прижимавшее того к дереву, но оставил его руки и ноги свободными, чтобы тот мог бороться против мощи его магии и коры дерева. – Отпусти меня, – потребовал Абраксас, стиснув зубы. Свет отбрасывал вверх зловещие тени на его лицо, и вся та красота, над которой вздыхали ведьмы замка, стала звериной и строптивой. 
– Нет, – ответил Том. 
– Никакого единорога нет, – выдвинул обвинение Абраксас. – Есть. Она ожеребится через три дня. Можешь составить мне компанию при столь знаменательном событии. – Accio wa..– Том лёгким движением пресёк попытку и шагнул ближе. Память о поцелуе вспыхнула ярче всего прочего, и любопытство овладело им. Однажды он поддался непристойной мысли Абраксаса. 
А если на этот раз поддаться его снам? – Тебе стоит знать, – томно и соблазнительно произнёс Том. – Ты, возможно, и научился защищаться от моих чар, но во сне твоя защита слабеет. Я ночное создание, Абраксас. Я хожу по твоим снам. И, что удивительно? Я уже там был. – Иногда, – прошептал Том, – я убиваю тебя. Или твою мать. Но иногда… Абраксас сглотнул, когда бледный кончик палочки упёрся ему в яремную ямку. Том неторопливо вёл её вниз, по жилам, по тонкой ткани формы, вдоль широкой груди и бешено колотившемуся сердцу, отмечая уязвимые места: печень, селезёнку, желудок. С каждым касанием он пропускал через деревце крохотный заряд — напоминание, что Абраксас в его руках словно мотылёк и зависит только от милости Тома. Он остановился, когда кончик палочки наткнулся на металлический пояс Абраксаса. – Забавно. В твоих мыслях ты готов подчиняться мне тысячу раз, а смотришь так, будто предпочёл бы умереть. 
– Я не педик, – выплюнул Абраксас. Том склонил голову. 
– Поверь, ты далеко не одинок. Мир полон блудников и лицемеров. Мне всё равно, кто ты. Но я подумал и решил, что хочу увидеть тебя на коленях. Том мгновенно снял заклятие, так, чтобы тот не удержался на ногах. Абраксас рухнул на корни и влажную землю. Его руки ухватились за первое, что попалось, чтобы не упасть плашмя, за бёдра Тома. Он не разжал рук. Он поднял взгляд, и, хотя привычно пытался подавить человеческие импульсы, в серых глазах вспыхнула злость и что-то более хрупкое, обнажённое. Он был уязвим сейчас, и не только потому, что Том мог покончить с ним, единственным сыном древнего рода. Уязвимость была с ним с первого курса, уязвимость перед Томом. Может быть, наконец, он будет принадлежать ему. – Я дам тебе выбор, – сказал Том, чувствуя, как сквозь ткань пробивается тепло пальцев Абраксаса и вместе с ним, болезненный отклик ниже пояса. – Ты можешь встать и уйти. Или можешь остаться на коленях и подчиниться. Правда заключалась в том, что он всё равно не собирался его отпускать. Абраксас этого не знал. Но это уже не имело значения, когда его пальцы впились сильнее, оставляя точки синяков на бёдрах Тома. Воспоминание о сне вело его, и магия Тома мягко скользнула по ряду пуговиц. Он освободил налившийся твёрдостью член, жадно ловя каждую перемену в выражении гордого лица Абраксаса, оценивая напряжённый изгиб его эрекции, проступавшей поверх сжатого кулака. Он терял себя и снова возвращался к тому же сну, развернувшемуся на дуэльном помосте, окружённом пламенем, думая о стыде, о позоре, о ненависти и одержимости. Во сне Том поднял палочку и сломал ему нос. Кровь тонкими струйками стекала по губам, когда Абраксас оказался на коленях. Каждая вспышка ненависти гасла в нём, уступая место жгучему желанию узнать, каков Том на вкус. Так что Том лишь давал ему то, чего тот хотел, когда схватил его за собранные волосы и прижал свой возбужденный член между разомкнутых губ Абраксаса. Острые зубы скользнули по обнажённой плоти, но Том не проявил ни капли осторожности, ему хотелось проверить, как далеко он зайдёт. Не прошло и мгновения, как Абраксас зашёлся кашлем. Том позабыл о нужде в прикосновениях много лет назад, но то, что происходило сейчас, не было похоже на мимолётные слабости, вроде материнской любви или сплетённых пальцев… Это было господство. Глубинный инстинкт взял верх, и он снова и снова вгонял себя в Абраксаса. Том не произнёс ни слова, не признался мужчине на коленях, как он наслаждается теснотой и жаром чужого горла, именно этого мага, с горящим румянцем и глазами, что от света палочки и сдерживаемых слез были подобны раскаленному металлу. Тот едва мог дышать, не мог спрятать свои мысли от Тома. Не теперь, когда оказался сломлен и подчинён. Абраксас хотел этого. Хотел большего. Том застонал, прикрыв глаза в тот миг, как язык Абраксаса пошёл в ход. Вздохи сами собой перешли в парселтанг, и он нашёптывал Абраксасу, что сделает его язык своей собственностью, заключит его под замок и будет продолжать снова и снова, пока тот не останется без воздуха. Ему нравились эти захлебывающиеся звуки. Почувствовав приближение предела, Том отстранился и прикоснулся к себе, наблюдая за ошеломлённым выражением лица Абраксаса и за блеском слюны на его подбородке. То, чего Абраксас не знал — Том тоже видел сны. Он зажмурился, откинул голову назад и позволил разрядке пройти через него, горячей и неизбежной. Когда дыхание стало ровнее, он открыл глаза и увидел, как широкие плечи Абраксаса поднимаются и опускаются, будто волны. В его серых, холодных, как гоблинское серебро, глазах уже было знание того, что должно произойти дальше. Том протянул руку — словно в предложении. И Абраксас не колебался, прежде чем склонить голову и принять это. Ты протягиваешь руку, Реддл, но я никогда не стану есть с неё. Это всегда было лишь вопросом времени.

✧ ☾ ✧

– Зачем ты здесь, Том? С тихим хлопком на столике у локтя Абраксаса появилась бутылка вина и два бокала. Вино полилось само собой, густое и вязкое, но ни один из них не потянулся к угощению. – Подойди, – приказал Том своим бархатным голосом. На вопрос он отвечать не собирался. Перечить Тому значило умереть. Абраксас не собирался этого делать. Годы научили, что нельзя позволять Тому решать, кто ты. Стоит принять на себя роль слуги или соперника и сразу окажешься в плену условий, где есть только победа или поражение. В семнадцать лет Абраксас понял, что для Тома ему придётся быть всем и ничем одновременно. Для того, кто не нуждался ни в ком и желал обладать всем миром. Он поднялся и подошёл ближе. Слишком близко. – Одевайся, – велел Том. – В это? – усомнился Абраксас. – Долг молодых – хранить традиции волшебного мира, чтобы они не канули в небытие. Абраксас выгнул бровь, но всё же взмахнул палочкой, сменив тёмно-зелёную драконью кожу на позолоченное безобразие и прилагающееся бельё. – Без магии, – уточнил Том. Абраксас опустил палочку, но в его присутствии он не собирался её откладывать. Умелыми пальцами он стал расстёгивать пряжки и пуговицы, слой за слоем сбрасывая одежду на пол и не отводя взгляда от беспощадных алых глаз. Он не спешил, позволяя Тому смотреть и размышлять сколько тому было угодно. Он давно перестал пытаться угадать его замыслы. В пьяных разговорах его рыцарей проскальзывали намёки: где-то на своём тёмном пути Том сломался, и бездна безумия поглотила его. Может, он и был безумен. Но Абраксас всегда понимал, что узнать хоть крошку от Тома — значит ходить по самой грани. Значит принимать невозможное и несъедобное, жить рядом со смертью. Сказать, что это опьяняло, было бы преуменьшением. Он остановился, полностью обнажённый, когда Том медленно провёл глазами сверху вниз и обратно. – Продолжай. Абраксас натянул через голову белую рубаху без воротника. Ещё несколько слоёв одежды и замысловатые завязки вызывали у него ощущение духоты и зуда. Гораздо больше он предпочёл бы остаться голым и попытать счастья с Томом. Золотое одеяние плавно опустилось в ладони Тома, и Абраксас вздрогнул, когда тот обошёл его и сам накинул его ему на плечи. В зеркале напротив он наблюдал за сценой, словно это происходило с кем-то другим. Завораживающий мужчина в чёрном накидывал золотую мантию на плечи нахмуренного жениха, который смирился со своей судьбой, но всё ещё чувствовал себя обречённым. Присутствие Тома разрушало всякий покой, и всё же приносило странное, противоречивое облегчение. – Истинное безобразие, – сказал Абраксас, разрезая тишину. Ибо позволить себе сентиментальность значило проиграть войну куда надёжнее, чем если бы Том перерезал ему горло. Но пальцы Тома уже были в его волосах, освобождая ленту, что удерживала часть прядей от лица. – Оставь их распущенными, – велел он. – Ведьмы всегда любили тебя небрежным. Ведьмы могли смотреть и никогда не узнали бы, что это пальцы Тома приводили его в такое состояние. Каждое его прикосновение имело цель, и сейчас он снова вторгся в личное пространство Абраксаса, когда обвил его за талию и притянул ближе, прижав его спину к своей груди. – Что всё это значит? – Абраксас хотел прозвучать грозно, но выдохнул лишь хриплый шёпот. Том расстегнул единственную пуговицу, которую тот только что застегнул. – Свадебный подарок. – В приглашении было чётко указано, что все подарки следует делать в виде пожертвований в госпиталь святой Жанны д’Арк для детей-волшебников от имени моей жены. – Как скажешь. Только… – ответил Том, расстегнув ещё одну пуговицу. – Вот чего ты по-настоящему хочешь. – Ты никогда не был хорошим судьёй моих желаний, – отозвался Абраксас и соврал. – Лишь отражение твоей собственной путаницы. Ты мог бы иметь куда больше, стоит лишь протянуть руку и взять. Щёлкнула ещё одна пуговица, теперь уже на его штанах. Под замшей жёсткий силуэт желания не оставлял сомнений, и оба помнили первый раз, когда Том сам протянул руку, чтобы дать и забрать. Абраксас действительно потянулся к нему, его сильная рука скользнула за голову Тома, притягивая ближе, и он рискнул поцелуем, чтобы пополнить этот странный счёт мгновений, которых хватило бы на пальцы одной руки. Он чуть склонил голову и накрыл губы Тома, на этот раз прохладные и неожиданно податливые. Молния пробежала по телу, от губ до кончиков пальцев рук и ног, до сосков, до члена. У Тома, как всегда, был план. Абраксас ощутил, как настойчивая магия толкает его в грудь. Но в этот раз он был готов. Он не позволит швырять себя, словно шлюху… или грязнокровку. Он резко взмахнул палочкой в ответном движении и оттолкнул Тома, с удовлетворением наблюдая, как тот скользнул по ковру. Воспользовавшись крошечной долей секунды, Абраксас воздвиг щит, зная, что тот обречён расколоться. Но он хотел заставить Тома потрудиться и знал, что тому это понравится. Но Тома уже не было. На его месте поднялись волны чёрного дыма, а со всех сторон раздался шёпот. И вдруг жаркое дыхание коснулось уха. – Слишком медленно. Руки снова обвили его, щит рухнул, и его утянуло сквозь пустоту. Абраксас упал на спину, на белоснежный мех, покрывающий его постель. Том уже был рядом. Он лежал на боку, опершись на локоть, так естественно, словно находился здесь всегда, словно это было его место. Небрежным движением пальцев он рассеял клубящуюся спираль дыма. – Покажи мне, – сказал Том, проводя ладонью по меху, но не выпуская из пальцев палочку. Абраксас понял без слов. Уже слишком возбужденный от близости его тела, он не колебался. Свадебная мантия упала складками у колен, когда он обнажил свой член и повёл костяшками вверх и вниз. Пока его мать готовила Малфой-мэнор к самой дорогой свадьбе, какую только знала магическая Британия, Абраксас находил свои способы справляться с напряжением. Орион Блэк был женат и несчастен, а его кузен Альфард оказался остроумен и, что куда важнее, умел хранить тайну. Большую часть лета Абраксас провёл в Тоскане. И в Альфарде. Он думал о его высоких стонах, о тёмных кудрях, о грациозной линии спины. Лаская себя, Абраксас намеренно оставлял мысли открытыми, зная, что Том их уловит. Только не знал, что Том удержит его там, вцепится когтями, отточенными временем и терпением. Что из-за этой малейшей слабости он увидит всё и поймёт: Абраксас мог бы переспать с тысячью волшебников и всё равно каждый раз думал только о нём. – Ты — проклятие, – пробормотал Абраксас, очерчивая круги на виске большим пальцем и выжидая, как именно Том накажет его за дерзость. – На всю жизнь, – спокойно согласился Том. – Другого не будет. – А для тебя? – Мне не нужен другой. Слова звучали предельно искренне, но лишённые всякой сентиментальности. И именно эта безжалостная честность заставила Абраксаса потянуться к нему. Он ожидал схватить лишь пустоту, но вместо этого коснулся тонкой ткани, натянутой на крепкое тело. Он осмелился посмотреть Тому в глаза и едва не сорвал пуговицы, чтобы сжать ладонью плоть, которая доказывала, что Том всего лишь человек, подвластный крови и желанию. Такой же, как он. Абраксас был готов отдать половину своего состояния, лишь бы снова и снова слышать этот вздох, сорвавшийся с губ Тома, пить его, как редкое вино, видеть лёгкое трепетание его ресниц, движение горла. Он приблизился и повторил движение, задаваясь вопросом, можно ли отважиться на большее и поцеловать его снова. Где это должно было закончиться? Всегда заканчивалось. Всегда было недостаточно. Позвать Тома ближе означало станцевать вальс с судьбой и пойти навстречу смерти. Он почувствовал прикосновение пальцев к своим губам и покорно разомкнул их, когда Том скользнул внутрь языком. – Подчинись. Он хотел… как же он этого хотел, но не мог. – Не сегодня, – сказал он вслух. – Мне не нужно твоего разрешения, – шепнул Том. И оба это знали. – Тогда заставь, – прошипел Абраксас, сжав член Тома чуть сильнее, чем следовало. – Или... – Он провел губами вдоль шеи Тома, ловил правду в стремительном биении пульса. – Подчинись. Язык скользнул по горячей точке на его шее только потому, что Том позволил. Но он внезапно отстранился от ласк, перевернулся на живот и одним движением избавился от одежды, наверняка рассчитывая, что именно это окончательно сломает Абраксаса. И, возможно, так оно и было. Абраксас смотрел на его гибкое тело, на идеальную бледность кожи и понимал, что готов разорвать все свои клятвы. Позже он навсегда свяжет себя с ведьмой. – Почему сейчас? – прошептал Абраксас, одной рукой лаская себя, другой скользя по основанию позвоночника Тома, по острому крестцу. Красные глаза метнулись на него через плечо. Вопрос был лишним: он уже знал ответ. Момент настал, потому что Том никогда не позволил бы ему обрести покой в своей судьбе. В прикосновениях Тома не было ошибки или случайности. Он давал то, что обычно отнимал, позволял себя покорить, оставаясь выше. Том не произнёс ни слова, просто выгнулся навстречу Абраксасу — и обрёк его. Все правила рухнули. Абраксас отбросил палочку, смазав их обоих, нужны были только пальцы: один, второй, осторожный третий. Нетерпение переполняло его, пока Том снова слегка подался бедрами назад. – Теряешь самообладание? – спросил Том, в то время как пальцы Абраксаса двигались и растягивали его изнутри. – Схожу с ума, – пробормотал Абраксас. – Хочешь, чтобы я умолял? Только если это будет по-настоящему. – Заткнись. – Может, ты заставишь меня. Он хотел услышать, как Том закричит. Сначала Абраксас скользнул между его бёдер, где уже растекалось щедро нанесённое масло. Движение было похоже на безумный сон. Затем он толкнулся в ложбинку между совершенных ягодиц, всё ищущий, всё стремящийся, и обречённый с самого начала. Один головокружительный толчок и он потерян. Унесённый ветром, он снова летел над заснеженными соснами, и, кажется, чувствовал солнце на крыльях — триумфальный Икар, парящий перед падением. Он делал это уже не раз, с полными энтузиазма отпрысками, с чопорными главами семейств, даже с теми, кому требовались зелья и выпивка, и кто не смотрел ему в глаза. Но Том… Том никогда не позволял другому коснуться себя так. В этом Абраксас был уверен. У него не было нужды в плотских утехах. И, быть может, стоило бы задуматься, почему он сделал исключение именно для него, но думать он уже не мог. Всё, что он знал: если бы роли поменялись, Том не был бы мягким. Но это не была месть. А если и была, то его местью стало бы желание заставить Тома испытать такое наслаждение, чтобы тот, блять, запомнил это навсегда. Абраксас вздохнул, неспешно — так томно медленно — скользя внутрь и наружу, и провёл рукой, добавляя последнюю черту к этой картине разврата. Наградой ему стал хриплый стон, звук, на который, как он полагал, Том не был способен. Но услышав, Абраксас готов был выменять целое состояние, лишь бы услышать его снова. Ему хотелось сказать, как хорошо ему сейчас, потому что это было так. Хотел сказать, что Том совершенен, что его тело сжимается вокруг него идеально, потому что это было правдой. Но Том не был безымянным любовником, которому нужна лишь грубая близость и простейшие чары. Том был… Том. И Абраксас наклонился ниже, шепча меж его позвонков: – Ты такой хороший лжец… ах… чёрт… но я знаю, что ты хочешь этого тоже. Я знаю, что я под твоей кожей. Мышцы Тома напряглись, сжали его член, и с рваным, вырванным из груди вздохом, Абраксас почувствовал как его рука наполнилась одновременно победой и разрушением, лишив миллионов потенциальных наследников Слизерина будущего. – Боги… – он потерял всякий контроль, и последние толчки были беспощадны. Он вбивался в Тома снова и снова, пока его прекрасное лицо и изящные руки не оказались прижаты к изголовью кровати. Абраксас наполнял его так, будто тот был не центром его вселенной, а самой обычной шлюхой. На мгновение не осталось ничего, кроме их дыхания и спермы, капающей с его пальцев. Он склонился над спиной своего любовника, и это было похоже на отпущение всех грехов. Но Абраксас всё ещё был закован в золото, и солнцестояние неумолимо приближалось. Том отстранился, не приводя себя в порядок и не произнеся ни слова, устроился у изголовья удобнее. С растрёпанными волосами и кровавыми глазами он снова разбирал Абраксаса на части. Тот рискнул на ещё одну вольность: положил голову ему на колени, рядом с мягким теперь, но всё ещё липким членом. Том позволил прикосновение. Он убрал прядь волос с лба, и Абраксасу захотелось закричать. Том улыбнулся: Абраксас и не пытался скрыть свои мысли. Пусть видит. Мгновение тянулось вечностью, и всё равно её было мало. Пока не раздался стук, разорвавший их вселенную. Стук. Абраксас резко вскочил и обернулся к Тому. Тот уже был одет и безупречно собран. – Они не могут войти, – спокойно сказал он. – И не слышат нас. Стук повторился, настойчивее. – Абраксас? Его имя на её языке всегда звучало как французский поцелуй, и он невольно улыбнулся. – Омбелин, – прошептал он. Том, казалось, не удивился. 
– С нетерпением жду твоего следующего шага. Просить Тома спрятаться казалось излишним. Абраксас поднялся, мельком проверил свой вид в зеркале — сгоняя магией малейшие улики измены, — и открыл дверь. На пороге стояла его невеста в вышитом халате. Золотые волосы убраны, губы и щёки чарованы лёгким румянцем, ресницы отбрасывают густую тень. Красива, словно кукла. – Омбелин, – произнёс Абраксас, стараясь не бросать взгляд назад. – Какая неожиданность. – Я хотела побыть с тобой наедине, перед… – Какая непристойность, – безжизненно отозвался Том с кровати. – Ах. Она чуёт запах секса. Омбелин не шелохнулась. Абраксас догадался, что Том сделал себя невидимым для неё, но не для него. – Входи, – сказал он, отступив в сторону. Он усадил её в кресло и протянул бокал вина — тот самый, что был предназначен Тому. – Хорошенькая, – прокомментировал Том за его спиной. – Не невинна. Даже близко. Что сказала бы твоя мать? – Ты в порядке? – спросил Абраксас Омбелин, заметив её беспокойство из-за его рассеянности. – Да… Я знала, что этот день придёт, –осторожно ответила она. – Но всё же странно. Я просто хотела… увидеть твоё лицо. – Ей нравится твоё лицо, – язвительно прошептал Том. – Но она ненавидит твой род, Англию в целом, твою мать и особенно отца. Терпение Абраксаса было на пределе, и он окончательно сорвался, когда Том опустил подбородок ему на плечо. – Я… – начал он. – Должен закончить приготовления. Тебе тоже, полагаю. – Она слышала слухи о твоих… склонностях, – прошептал Том ему в ухо. – Тогда до встречи, – сказала Омбелин, заметив его напряжённость и сжатые кулаки. – Впереди целая жизнь, – заметил Том. – До встречи, – повторил Абраксас, поднимаясь вместе с ней. Когда дверь закрылась, он резко обернулся к Тому: – Ты не причинешь ей вреда. Том медленно моргнул. 
– Конечно, нет. Она станет твоей ведьмой… твоей любимой. Продолжением твоего рода. Тошнота поднялась к горлу — тяжёлая, кислая. – Подумай, скоро она будет носить твоего ребёнка. Время стремительно убывало, и оба знали это. Абраксас понимал, что не должен, что это глупо, романтично и ниже его достоинства. И всё же сказал: 
– Скажи мне — и я не сделаю этого. Том серьёзно взглянул на него, и на миг его глаза вновь стали безупречно чёрными. На миг можно было поверить: перед ним всего лишь семнадцатилетний мальчишка. Но он никогда не был просто мальчиком. Слишком нежный поцелуй в губы, один в лоб, и Абраксасу пришлось пересчитать, сколько раз Том целовал его. – Зачем бы мне отговаривать? Драгоценный подарок — наследник Мальфоев, танцующий у меня на ладони. Абраксас вспомнил, как накладывал на Тома круциатус, как тот корчился на плитке, полностью в его власти. Та же ненависть поднималась в нём теперь, волной. Том аккуратно застегнул верхнюю пуговицу на его мантии. – И я с нетерпением жду встречи с твоим сыном.