Между строк и взглядов

Следующие недели превратились в настоящую — хоть и негласную — войну. Каждое занятие по литературе превращалось в арену для словесных дуэлей Джисона и Минхо. Они не могли пропустить ни единой реплики друг друга, всегда находили, к чему прицепиться, и спорили с такой страстью, будто от этого зависела их жизнь. Сначала однокурсники относились к этому с лёгкой досадой, но вскоре втянулись: обсуждали их споры после лекций, делали ставки — кто сегодня окажется убедительнее, чьи аргументы окажутся сильнее. В аудитории воцарялось особое напряжение, когда профессор Пак задавал вопрос, ведь все знали: стоит одному из них заговорить, второй тут же вступит в бой. Однажды профессор поднял глаза от конспекта и спросил: — Хан Джисон, как вы считаете, можно ли назвать поэзию Ким Соволя революционной? Джисон выпрямился, улыбка мелькнула на губах: наконец-то шанс блеснуть. — Безусловно. Соволь был революционером в том смысле, что впервые приблизил поэзию к народу. Он использовал разговорный язык, его стихи были понятны и простому человеку. Это было прорывом. В аудитории кто-то кивнул, соглашаясь, но тут же раздался спокойный, чуть насмешливый голос Минхо: — Интересно. Но не думаешь ли ты, что «понятность простому народу» — это, скорее, упрощение? Что, делая стихи слишком доступными, он лишил их глубины? В зале повисла тишина. Все уже знали: начинается очередной раунд. — Доступность не значит примитивность, — резко возразил Джисон. — Великое искусство обязано говорить на языке людей, а не прятаться за витиеватыми формулировками. Минхо чуть прищурился. — Великое искусство не обязано никому подстраиваться. Оно не опускается до уровня толпы, оно поднимает людей до себя. Заставляет думать. В голосе Джисона прорезалась злость: — Какая высокомерная точка зрения. Значит, по-твоему, искусство — привилегия избранных? Только тех, кто соответствует твоим стандартам? — По-моему, — ответил Минхо так спокойно, что это бесило ещё больше, — искусство должно быть вызовом. Оно не обязано быть лёгким. Оно требует усилий. — А по-моему, — голос Джисона задрожал от сдерживаемых эмоций, — ты просто сноб, который прикрывает свою неспособность к эмпатии красивыми словами. Аудитория ахнула. Несколько студентов переглянулись, ожидая, что сейчас начнётся что-то большее, чем спор. Минхо медленно поднялся, его взгляд был холодным, голос — низким и твёрдым: — А по-моему, ты наивный романтик, который путает свои эмоциональные перепады с глубиной чувств. — По крайней мере, — резко бросил Джисон, — я не притворяюсь холодным интеллектуалом только потому, что мне нечего сказать. Повисла гробовая тишина. Минхо сел обратно, сложив руки на груди, и больше не произнёс ни слова. До конца семинара в аудитории чувствовалось напряжение, будто воздух стал тяжелее. — Слышал о твоей стычке с Минхо, — сказал Чан после занятий. Джисон сидел на скамейке в университетском дворе. Он держал в руках ручку и блокнот, но так и не написал ни строчки. Вечернее солнце окрашивало небо в золотистый цвет, а в голове Джисона всё ещё гремел спор. — Он невыносимый сноб, — буркнул он, не поднимая глаз. Чан сел рядом, положив локти на колени. — Джисон-а, я знаю Минхо дольше, чем ты. Он не сноб. — Ну конечно, — хмыкнул Джисон. — И каким же он, по-твоему, является? Чан вздохнул, глядя куда-то вдаль: — Он умный. Иногда слишком прямой, да. Его слова могут резать по живому. Но он не делает это специально, он такой по природе. И он не злой. Наоборот, он верный друг. А ещё... — Чан замолчал на миг. — Он очень ранимый. — Ранимый? — Джисон вскинул брови. — Ты серьёзно? Да у него лицо не меняется даже после таких перепалок. Он ледяная стена. Чан усмехнулся. — Это и есть защита. У Минхо было трудное детство. Он привык прятать всё под маской холодности. Ты видишь только поверхность, а под ней — совсем другое. Джисон нахмурился, уставившись на землю. — И что мне теперь делать? Жалеть его? — Нет, — покачал головой Чан. — Просто попробуй увидеть в нём не соперника, а человека. Эти слова застряли в голове Джисона. Он пытался отмахнуться, но они не отпускали. И впервые он задумался: а что, если в Минхо и правда есть то, чего он не хотел замечать?