Не притронусь

      Серафима выходит из кабинета Рогозиной, незаметно устало выдыхая и закатывая глаза. Как же её уже достало следование этим чёртовым правилам... Если бы ей позволили действовать в одиночку, она бы за неделю раскрыла дело. Но нет: «Устав надо соблюдать, к тому же, это большая опасность».       Ну, так, может быть, благодаря этому, оперативница хоть на немного, но снова сможет хотя бы что-то почувствать, кроме боли и животного ужаса, когда дома заканчивается действие нейролептика?       Конечно, вслух она этого никогда не скажет, найдёт любую отмазку, но не скажет.       Но почему о ней пекутся так, будто она маленький ребёнок, не способный ни на что? Что она успела сделать? Где накосячила? Где ошиблась? Что вынуждает коллег теперь так с ней обращаться?       За этими мыслями блондинка не замечает опасности, подкравшейся со спины, и не успевает среагировать, когда её внезапно и крайне агрессивно хватают за шиворот, вталкивают за ближайший поворот и едва ли не волокут в сторону гаража ФЭС. От неизвестно откуда взявшегося страха Луцко потеряла дар речи и не произнесла ни звука до самого пункта назначения.       Когда же Фиму толкают в гараж, она едва не путается в ногах, но быстро выравнивает равновесие, тут же разворачиваясь. И увиденное повергает её в настоящий шок. Она была готова увидеть кого угодно...       Но никак не Артёма.       И откуда в нём столько силы...       Но больше заставляет блондинку отшатнуться назад, уперевшись в стену, то, как он на неё смотрит.       Так смотрел отец в пьяном угаре, когда агрессия настолько била по его мозгу, что он буквально мог убить дочь на почве ненависти за несоответствие его стандартам в голове.       Серафима нервно сглатывает, теряясь в себе: то ли принять защитную стойку, то ли поддаться животному страху, который всегда возникал после выкипевшей ответной ненависти к нему.       Но Тукаев не даёт даже шанса сообразить, что делать, начиная медленно, но неумолимо наступать. Его зрачки сужены до размеров мелких чёрных точек, а сами глаза прищурены, как бы прицеливаясь для нанесения самого удачного удара. Кулаки сжаты до побелевших костяшек, мышцы на оказавшихся невероятно сильными руках перекатываются от напряжения. На скулах и висках ходуном ходят желваки.       Артём в такой ярости, что даже дышать лишний раз невероятно страшно. Совершенно не знаешь, что можно ожидать от судмедэксперта в праведном гневе.       — Кажется, у нас был с тобой уговор.       Стальной голос Артёма, сниженные на максимальные значения регистр и громкость заставляют Серафиму сжаться и предпринять попытку ухватиться за стену, но, увы, безуспешно. Связки будто перерезали - она не может даже звук проронить.       — Ты не принимаешь никаких лишних лекарств, кроме тех, что были назначены, а при крайней необходимости обращаешься ко мне, чтобы я сам оценил твоё состояние и сам вколол тебе препарат.       Теперь Луцко уже начинает натурально потряхивать изнутри от этого недо-шипения, обращённого к ней. «Так вот в чём дело... Он видел...»       — И что же я вижу спустя буквально месяц? Как ты в обеденный перерыв прямо в буфете вкалываешь нейролептик. Не спросив ничего у меня. Мне напомнить тебе о том, что ждёт тебя, в крайнем случае - меня, если всё вскроется? Ты забыла, какие последствия у твоей зависимости?       Артём чеканит каждое слово, будто отсекает его кинжалом, так же резко, остро, безжалостно и беспощадно. Всё, на что хватает Фиму - лишь отрывисто помотать головой в ответ.       — Так я тебе напомню, дорогуша. Как минимум - уволят. Как максимум - сдадут в психушку. А так как ты сирота, им ничего не будет за то, что они будут тебя удерживать там столько, сколько посчитают нужным. Касаемо меня - мне очень и очень сильно прилетит за то, что недосмотрел за состоянием сотрудника, который уже был в шатком психическом состоянии при приёме на работу. Но если делать всё через мои выписки препарата, то хорошо будет нам обоим. Надеюсь, теперь до тебя дойдёт по этому поводу. Но учти. Ещё одно повторение - я лично доложу на тебя. Это было последнее предупреждение. Ясно?       Луцко судорожно кивает, тут же шумно вдыхая и промаргиваясь, чтобы сморгнуть накатившие слёзы. Да она больше ни в жизни не прикоснётся к шприцам...       — Теперь о насущном. Рогозина правильно делает, что не отпускает тебя никуда. Ты такого наворотишь за эту неделю, за которыю собралась ловить преступную сеть... Как минимум - из-за тебя угробят к чертям здоровье как минимум три человека: Толя, Оксана и я, пока ты будешь под прикрытием работать без страховки. Да даже со страховкой если... Как максимум - тебя попросту убьют, а мне потом или, что ещё хуже, Вале тебя вскрывать, потому что ты имеешь непосредственную причастность к делу. Да и Галина Николаевна этого себе не простит никогда. Я серьёзно тебе говорю - лучше тебя сейчас оперативников просто нет. Ты слишком ценный кадр, чтобы вот так рисковать тобой направо и налево. Уяснила?       Оперативница вновь прерывисто кивает. Теперь её трясёт абсолютно всю с ног до головы, и когда Артём уходит, нарочито тихо закрыв за собой дверь, девушка сползает по стенке на пол, смотря перед собой, при этом в никуда. Перед глазами стоит глючащий силуэт то Тукаева, то отца, потому она жмурится, промаргивается, мотает головой, снова зажмуривается, чтобы не дать волю слезам, и просто тяжело дышит. Но в какой-то момент нос начинет неприятно пощипывать в левой ноздре, как будто что-то начало литься. Серафима дрожащей рукой с нажимом поводит костяшками пальцев под носом и распахивает глаза.       Что? У неё пошла кровь? А главное от чего - от... всего лишь какого-то перенапряжения?