Между Линиями

— «Zwei vor, drei zurück.»

***

В вагоне стоял тяжёлый воздух, смешанный с запахом древесины старых полок и кожи чемоданов. Под колесами скрипела и раскалывалась мелкая галька, иногда редкий особо слышный звук отдавался в груди ударом сердца в такт. Люди сидели на своих местах, прижимая к себе сумки и узлы, все — с багажами. Внешне казалось, будто в этом был заложен тяжкий груз потери: они пытались хоть как-то удержать с собой часть привычной жизни, вот и прижимались к вещам. Поезд иногда трясло, так что сумки звякали или тяжело стукались об пол и полки. Всех заранее уве́ряли в безопасности происходящего, говорили, что лишь переселение. Лишь работа, начало новой главы в их жизни. Многим хотелось верить в это, ведь так проще. За окнами простиралиь бесконечно длинные поля, над которыми в небе уже собирались сгустки пыли и дыма, пепла и сажи. Война только началась... На глазах сидевшей рядом со мной женщины выступили слезы. Наверное, ей представилось провожать мужа или сына на войну. Ее мягкий силуэт подрагивал, а руки изредка сползали на колени. Тем не менее, не одна она была в своих переживаниях. Если пристально смотреть на посажиров — можно было заметить, как дрожат их губы, как нервно подёргиваются веки, у некоторых собирались слезы на глазах от чего часто моргали. Очень не хватало сигарет. Нервозность можно было бы списать на исключительно переживание за новшество, но не меньше граждан пугал контакт с офицерами и охранниками, одним словом — с эсэсовцами, чьи лица выражали исключительную суровость. Их шаги по вагону звучали неестественно тяжело, будто бы звон часов перед преговором, а холодные взгляды невольно заставляли пассажиров сгибаться, прячась в плечи. Обстановка поезда не отличалась ничем особенным, разве что теплый свет придавал ей новый, свежий вид. Создавался контраст между уютом и страхом. Я заметил, что девочка в нескольких креслах от меня, крепко зевнув, уснула. «Кёнигсберг. 1941 г. 15 сентября. Время прибытия 7:16.» Тогда мы прибыли к концлагерю. Колеса заскрипели, их звук напоминал визг. Двери вагона с треском открылись, и в лицо тут же ударил дымящий запах гари и холодок, что жгло нос. Нам тут же крикнули: — "Выходите!" То был офицер в черной форме. Он махнул рукой, чем дал знак к действию. Мы выходили по очереди, ускоренно, боялись, что приложат силу. Шли молча, боясь спровоцировать вспышку агрессии, как было на самой территории Германии. Помимо офицеров рядом стояли охранники, кто-то с оружием или дубинкой, кто-то с собаками. Вид их сам по себе действовал на нас гнетуще и, не буду врать, пугающе, отталкивающе. Когда все вышли мы замерли, рассматривая горизонт: тот был не слишком живописный, сухие деревья, бетон, кирпичи, колючая проволока. Офицер лениво оглядел нас по очереди, после кивнул головой в бок, и произнес: — Добро пожаловать. Разделяйтесь, мужчины в одну колонну, женщины и дети — в другую. Немедленно. — и криво улыбнулся. Приказ мгновенно стали выполнять. Нас разделили. Я видел женщин с маленькими детьми дошкольного возраста, подростков и юношей, стоящих в противоположной от меня стороне. В руке машинально стиснулась ручка чемодана и заскрипели зубы. Все это казалось каким-то подозрительным и не правильным, но шло все больно спокойно. Тогда, когда мы уже окончательно разобрались со строем, нам объявили куда складывать вещи. Мы по очереди сваливали свои чемоданы и сумки в кучки, но аккуратно, чтобы не забыть где какие лежат. Я заметил, что рассортировкой багажа занимались такие же евреи, как и мы, однако выглядели они более измученно. Их глаза были пустыми, а движения заведенными. Краем уха я уловил, что не один я думал, что вернусь за своими вещами после. Когда с сортировкой было покончено, нас перераспределили по две стороны: кому влево, кому вправо. Тогда то нас и стало меньше.

***

С окончанием насильственных процедур в виде раздевания, купания под кипятком и обреванием, мы наконец стояли в полосатых пижамах. По коже шли мурашки от холода, все таки, осень на дворе. От такой резкой перемены температур ныли кости. Нам мельком показали спальные бараки: длинные, низкие, с деревянными койками. Вместо матрасов доски, а под ними — сено. Пахло сыростью и ржавчиной труб. Где-то капала вода, будто пробивая тишину, как пуля. Но долго "экскурсию" по нему не провели: сразу же погнали в строй. Больно били по спине и ногам, если кто-то отставал: я слышал, как за моей спиной кого-то изо всех сил ударили, от чего звук был словно по скотской коже. Стоящий за мной заныл и двинулся вперёд, что даже случайно ударился об меня. Я шатнулся, но тут же выровнялся, чувствуя резкий прилив адреналина и страх получить такой же удар. Когда нас выровняли в строю, другой офицер стал расхаживать параллельно строю. Останавливался и грубо ткнул стоявших перед собой, чтобы те выпрямились. Отойдя на пару шагов назад, он широко улыбнулся. Нельзя было не отметить его внешность: белоснежная кожа, светлые, как сливки, короткие волосы под машинку. Я внимательно смотрел на него, чтобы не упустить никакой детали. Когда он повернул голову в мою сторону, я заметил цвет его глаз — «голубые» мысленно ответил сам себе внутренний голос. Нельзя было не отметить и его великолепный рост, где-то под 190, может выше с стройным, но при этом внушительной фигурой. Как ни крути внешность была чисто арийской, даже если смотреть исключительно на черты лица. Те были острыми, нос прямой, чуть вздёрнутый на конце, острая линия подбородка. Когда он посмотрел на меня, я ощутил покалывание во всем теле: в его лице отразилось отвращение. Проследив за взглядом, посмотрел вниз — на свои две вышивки. Звезда Давида и розовый равносторонний треугольник концом вниз. «И что в них такого? Здесь все с треугольниками и звёздами.» Офицер ещё раз оглядел каждого, пристально, внимательно. Ряд стоял в напряжении, почти замерев, однако в лицах присутствующих было негодование. Один молодой человек шагнул вперёд, и уж было хотел предъявить что-то, как его тут же втянули в строй обратно. Он сопротивлялся и кричал. — Что вы творите?! Почему мы здесь? Где обещанные условия труда? Это не справедливо! Я требую ответа! В шеренге начался шум. Казалось, сейчас начнется хаос, но... Прозвучал выстрел. Резкий, оглушительный. Юноша упал замертво. Стоящие ближе к концу ряда не сразу поняли, что случилось, но звук падения тела: мягкий, глухой, послужил доказательством суровой реальности. Другие, кто начинал бунт вместе с ним замолкли. На них накинулись капо и охранники и стали избивать, жестоко, безжалостно. Все что они могли сделать, так это прикрываться руками, кричать и хватать воздух губами, пока им перекрывали кислород ударами. Весь ряд замер и наблюдал за происходящим с ужасом. Когда "непослушные" были выведены из строя, офицер неспешно стряхнул пыль со своего плеча, оглядел нас и резко, почти срываясь на крик и смех он начал. — Вы думаете, что если вас много, то это даёт вам силу? — сказал он, шагнув вперёд и его голос сорвался на смех.— Смотрите: одной пули хватило, чтобы вы все затряслись. Не проверяйте мое терпение. — замолчав, он поправил фуражку и охладев продолжил. — И так. Не смотря на произошедший конфуз...хотелось бы сработаться с вами. Вы прибыли сюда в первую очередь работать. Все происходящее здесь — будет по нашим правилам и законам. Неповиновение, лень и даже разговоры в строе будут жестоко караться. Никто вам здесь не поможет. Попрошу держать все свои эмоции при себе, мы ведь все не хотим разводить проблем, так ведь? — тогда то стало ясно, что перед строем стоял комендант лагеря. — Раз я не слышу возражений, полагаю, принимаю это за согласие. Воздух был густым, душным, пропитанным потом, страхом и мокрыми от сырости пижамами. Каждый шаг офицеров отдавался эхом в голове, каждый звук от ударов и стона сливался в одно ощущение: мы здесь, на грани, и никто не уйдёт без боли. Солнце едва пробивалось сквозь облака дыма над лагерем, отражаясь в грязных лужах на плацу, и казалось, что свет не для нас, что он только подчеркивает наши цепи, нашу слабость и бессилие.

***

Время сгустилось. Каждое мгновение растягивалось в липкую, тягучую смесь. В груди повисло грубым грузом осознание обмана. Руки сами по себе поднимали оставленные на платформе сумки и чемоданы. А ведь тогда думалось, что вещи действительно на что-то пригодятся. В головах работающих кружили мысли, словно рой насекомых. Нацисты, пожалуй, сравнили бы их с мухами, сами же евреи — осами. Каждый беглый вопрос в голове больно жалил в самую душу. Элиэзер же совсем не мог не думать. Багаж в руках тяжело тянул мышцы, каждый раз напоминая ему о работе. Вещи сгружались в одну точку, образовывая хаотичные горки. Когда с этим было покончено, нацисты не дали никому выдохнуть — сразу же посадили разбирать вещи по группам. Никому не дали даже опомниться, как сразу помедлявшим ударили в спину, кому-то — в лицо. Драгоценности сразу же слетали с рук евреев в карманы службы. Любое украшение, безделушка, деньги — все отдавалось служащим. Одежда, посуда, инструменты... — все проверялось, что-то выбрасывалось и разбивалось на месте. "Пригодные" вещи оставлялись. Позже в них, скорее всего, оденут новеньких.

***

Картинка в глазах смазалась. В спине кололо. На ужин был суп, больше подходящий на разделенную в воде жёлтую акварель с крошками чего-то. Съедобно, но катастрофически мало. Эли наблюдал за тем, как перед ним на голову заключённого вылили суп, когда тот спросил, будет ли добавка. После еды желудок жалобно заурчал. Когда все закончили с трапезой (что произошло очень скоро из-за низкой калорийности продукции) поставленных поваров заставили собрать посуды и помыть их. Остальных согнали в строй и сопроводили в бараки. В спину то и дело упирался ствол автомата или дубинка, палачам не хватало терпения и любой "повод" выводил их из себя.

***

Оказавшись снова в браке многие окончательно отчаялись. Мест для сна оказалось мало: люди были вынуждены ложится по двое-трое. Верхним этажам повезло чуть больше — никто не решался забираться на третий ярус вместе, однако, толком сидеть на такой высоте было невозможно. Спина болела лишь от одного вида этих "кроватей". Эли лег на второй ярус, позвоночник тут же дал знать о трудном дне. Перевернувший на бок, уже начинали болеть ребра. По всему блоку шел жалобный гул: кто-то плакал от боли, кто-то от бессилия, кто-то от ужаса. И сам Эли плакал тоже. Все звучание напоминало заунилое оперное или церковное пение, только без возвышенного замысла, а лишь с прямым олицетворением боли. Глаза слипались, но боли в теле не давали спать. Ему удастся уснуть только через пол часа, да и то не на долго: сон будет редким и прерывистым, а вскоре вовсе затянет от усталости в самую глубь сознания, где ему будет сниться кошмар...