Правительницы

Ветер, налетевший с моря, был нежным, но нес в себе вязкую, насыщенную влагу, пропитанную глубоким, незнакомым запахом соли. Он ласкал затылки и заставлял волосы, словно живые пряди, трепетать вокруг лиц. Золотые отблески солнца, яркие и чистые, шлифовали поверхность волн, заставляя море казаться расплавленным металлом. Этот южный свет, контрастирующий с северной сдержанностью, уже сам по себе казался ловушкой. Под ногами древесина причала поскрипывала — сухая, тяжелая, упругая. Этот привычный звук был единственным якорем в реальности, потому что мир, представший перед ними, был безупречно чужим. Изящно изогнутые крыши, напоминающие крылья птиц, устремлялись в небо, а белые, абсолютно гладкие стены из неизвестного материала отражали солнце с такой интенсивностью, что казались сделанными из кости. Это была сказка, вытесанная из льда, и каждый шаг по этому идеальному, стерильному берегу только усиливал ощущение смертельной, расчетливой опасности, скрытой под этой безупречностью. Эллаира, всегда чуть поблекшая под тяжестью короны, сделала глубокий, почти жадный вдох. Морской воздух, соль, запах приключений — всё это казалось живительным. В её глазах, обычно тусклых от королевской тоски, загорелась острая, колючая искра. Она любила эти моменты, когда официальный фасад рушится и ты стоишь на чужой земле, зная, что всё зависит от твоей смекалки. Нойре с его гладкими, идеально белыми стенами не пугал, а интриговал ее до дрожи: что лежит за этой безупречностью? Она была готова к интригам, даже жаждала их, если это означало на время сбежать от удушающей рутины трона. Она почувствовала подъем, словно предвкушая хорошую охоту. Древесина застонала под шагами высокого юноши. Пшенично-светлые пряди, часть которых была собрана, всё равно струились по спине, как холодный водопад. Его доспех, отполированный до зеркального блеска, сейчас казался ему мучительной, раскаленной клеткой. Уайатт ощущал не просто тяжесть металла, а удушающий вес ответственности за каждый, даже самый невинный, вдох Королевы. Он видел в Нойре не сказку, а аккуратно разложенное минное поле. Ни радости, ни любопытства в его глазах не было, только напряженное, тяжелое ожидание. Его долг — быть щитом, и на этой чужой, слишком красивой пристани он чувствовал себя предельно открытым, уязвимым и неуклюжим. Тишину разорвало только размеренное постукивание изящным посохом по каменной дорожке. Усталость, которую Императрица Мэй не могла скрыть при всей своей хрупкости, была тяжелым, зримым бременем на ее спине. Она старалась поддерживать безупречность походки, но хромая нога и тяжелый живот выдавали изнеможение. Некстати Уайатта обожгло воспоминание о том, как Эллаира при первом визите в Ксаэль натерла ноги до крови, но продолжала идти, не издавая ни звука. Победа, подумал он, иногда дается не легче, чем поражение. В этот момент рыцарь увидел девушку, стоявшую на дороге. Каштановые кудри обрамляли лицо, а пронзительно серые глаза взирали на них со спокойным, почти горделивым интересом. Уайатт видел темнокожих людей в Раджахили, но она выглядела здесь куда ярче и необычнее, чем даже его блистательная королева. — Позвольте представить Мэри, советницу королевы Селены из Валле Делирия, — произнесла Мэй. — Это Эллаира, королева Треспии и ее рыцарь Уайатт. — Очень приятно, — голос советницы был низким и в то же время мелодичным. — Я здесь по долгу службы перед своей королевой. Я надеюсь, что ваша миссия в Нойре увенчается успехом. Они обменялись долгим, оценивающим взглядом, полным невысказанного интереса. Сдержанная одежда советницы и внимательный, сфокусированный взгляд мгновенно произвели на него сильное впечатление. В ней не было дворцовой суеты, только спокойная, сосредоточенная сила, которая притягивала его, рыцаря, всегда ищущего надёжную опору. Уайатт, сам не понимая, как это произошло, ощутил, как его доспехи становятся легче. Негнущиеся, привыкшие к строевому шагу ноги вдруг сами понесли его вперед, наперекор разуму. В душе нарастало и поднималось нечто, что он мог бы назвать только неожиданным, пронзительным зовом — чувством, которое он испытывал лишь в моменты, предшествующие великой опасности или перед неким, судьбоносным выбором. Он не помнил, когда в последний раз его собственное, дисциплинированное тело действовало быстрее сознания. Обхватив ее руку, он прикоснулся к тыльной стороне ладони с такой нежностью и осторожностью, словно боялся, что она рассыплется от его нажима в прах. В этот короткий миг его мир сузился до единственной точки соприкосновения. Он ощутил, как через тонкую кожу передается стабильный и глубокий жар — не лихорадочный, а спокойное тепло, словно угли в камине, тлеющие после бури. Уайатт почувствовал, как многолетняя усталость отступает, а доспехи действительно становятся легче. Когда он посмотрел на неё, улыбка озарила их подобно первому, едва тающему весеннему солнцу. И вместе с тем в её улыбке имелась загадочность — не загадка для разгадывания, а зов к исследованию. Девушка повернулась и пошла дальше, приглашая следовать за ней. Уайатт осознал, что заинтригован. Эта Мери... она ведь сама здесь чужачка. Но при этом излучает уверенность, которая почему-то ощущалась им как самое надежное убежище. Они вышли к беседке во дворе. Воздух здесь был прохладным, с тонким ароматом цветущей глицинии. Под сводчатым деревянным навесом их ждал мужчина с лучезарной улыбкой и девушка. Их волосы одинаково струились черным водопадом, с той лишь разницей, что у юноши они были частично заплетены в косу, в то время как у девушки были распущены. Императрица Мэй представила: — Ваше Величество, Сэр Уайатт. Это наши гости, прибывшие с Запада, чтобы просить помощи у Императрицы. Принц Берт из Валле Делирия. Берт встал и коснулся руки Эллаиры: — Королева Треспии! Я Берт. Моя страна, Валле Делирия, уже давно находится под угрозой, и я отчаянно ищу союзников. Я рад, что судьба свела нас здесь, вдали от глаз шпионов. Теплая улыбка озарила лицо императрицы при мысли, что вокруг нее расцветает любовь. Стоит ли поговорить с Кадзу о его отношениях с Йоко? Мэй подумала о своем муже. Воспоминание из такого давнего прошлого, что сейчас казалось сном, сейчас ожило. Жар пляшущего костра ласкал их даже на расстоянии, оттеняя холод зимней ночи, тонкие пальцы в длинных волосах... И хотя это казалось бесконечным — смена мест, бои, интриги — в этом скрывались ныне утерянные невинность и беспечность. И всё же... отрадно будет осознавать, что их малыш будет расти в таких условиях, какие ей познать было не суждено — честь, обучение, любовь родителей... Улыбка сошла с ее лица, чувство вины засаднило на душе. Невзирая на все успокаивающие слова, Мэй всё равно продолжала винить себя. Тени погибших останутся с ней навсегда, даже когда воспоминания поблекнут. Сино-Одори улыбнулась пришедшим. Увидев разноцветные глаза Эллаиры, она не смогла скрыть удивление. — Вы... — Да, — Эллаира кивнула и ласково улыбнулась. — У меня действительно разноцветные глаза. Это многих удивляет, даже ходят слухи... Служанка-ёкай заинтересованно распахнула свои глаза и оглядела присутствующих. Будто ощутив беспокойство матери, малыш толкнулся в животе. Не сдержавшись, императрица вздрогнула. — Начинается? — тут же забеспокоилась Сино-Одори. — Нет, всё в порядке, — заверила Мэй. — Если... если что-то пойдет не так — я смогу помочь, — раздался тихий, но уверенный голосок Эллаиры. Все взгляды сосредоточились на королеве Треспии. Однако ее это не смутило. — У нас лучшие лекари в Изрионе. — Моя королева может исцелить кого угодно, — заверил Уайатт. Судя по выражению лиц присутствующих, они были заинтересованы в том, чтобы увидеть навыки Эллаиры. Мысли о родах всё ещё страшили императрицу. Однако обучение как гейши, так и императрицы не позволило показать подлинные чувства. Пересиливая себя, Мэй растянула губы в улыбке и непринужденно поинтересовалась: — Ваше Величество, у Вас есть муж и дети? Эллаира уставилась в никуда. Ее глаза характерно застекленели, выдавая мечтательность. — Да, у меня есть муж. Мой король сейчас остался там, он осуществляет нашу общую борьбу. Мэй с пониманием кивнула. То же самое она могла сказать и о себе с Масамунэ. И пусть Привратница мертва — у них еще не всё закончено. И никогда не закончится. Императрица подумала о том, что лучше переключиться на нечто приятное. С благосклонной улыбкой Мэй взглянула на Берта и Мэри. В ответ они тоже улыбнулись — улыбка принца светилась искренностью, в то время как улыбка советницы выражала вежливую настороженность. Императрица подумала о том, что такие улыбки обозначают их с Масамунэ прошлое и настоящее... Почему она так часто думает об этом? Надо откровенно поговорить с ним. Ей не хватает поддержки, она нуждается в любимом муже, а не императоре. Берт хихикнул — весело и в то же время смущенно. Пожалуй, именно этого он и хотел — непринужденных бесед. — Нет, я не женат, и Мэри тоже не замужем. Мы не пара. А вот наша королева замужем за моим племянником. Заинтригованная, Мэй подобралась. Кажется, это именно то, что ее интересует — характеры правителей Валле Делирия. "Политика — это хорошо. Но в первую очередь важна душа, из нее выходят помыслы и планы. Я научилась этому в то время, когда постигала умение сражаться. Видеть цель." — Кем они друг другу приходились до брака? Берт усмехнулся. Он мысленно сравнил эту спокойную и уравновешенную, похожую на первый зимний лед императрицу и эту ласковую, будто весенний ветерок, королеву с Селеной. Воистину горячая женщина. Берта Селена нравилась, но... Возможно, он должен радоваться, что королева пожелала другого, ведь быть мужем такой — сложная задача. А поладит ли Селена с этими двумя правительницами? Разумеется, ей нужны союзники, но не хотелось бы давать обещаний, которые не в силах выполнить. В каком-то смысле это разрушило союз с Альтергроу. Должно быть... это тот случай, когда лучше рассказать большую часть правды и возлагать надежду на то, что новые союзники не пожелают предать их и воспользоваться этим. Берт перевел взгляд на Мэри. Советница одобряюще кивнула и заговорила: — Они не были кровными родственниками, но соединились вместе, тем самым скрепив Валле Делирия. — О да, — подхватил принц. — Пожалуй, он действительно ей подходит. Он помогает ей, но не соперничает за власть. Он прикусил язык, чтобы не произнести "Не то что предыдущий король". Сердце предательски сжалось. И зачем он не отговорил Маргарет выйти замуж? Сколько было достойных претендентов среди знатных драяд? Нет же — выбрала этого ублюдка-человека, который разрушил их семью и страну! Возможно, зачать Селену — его единственный достойный поступок. Эллаира взглянула сначала на Берта, затем на Мэй. Она чувствовала, что ей недоговаривают. Удержавшись от желания поерзать, королева обратилась к императрице: — Вы тоже недавно на троне? Мэй улыбнулась, но внутри заворочалась тревога. Неужели о ней и Масамунэ ходят слухи? Очень плохо, если это правда. Чем меньше народу знает правду о рэйки, тем лучше. — Да, недавно. Я думаю, нам стоит выпить чаю. И обсудить наши страны. Мэй, с трудом сохраняя безмятежность на лице, слегка кивнула в сторону стола, где ждали вагаси. — Прошу, мои дорогие гости, — её голос, обычно ровный, слегка дрогнул от накопившейся усталости. Она мягко оперлась на посох, чтобы унять дрожь в ноге. — Этот момент — наш личный дар: возможность отойти от переговоров и насладиться тишиной. Эти вагаси созданы, чтобы радовать глаз, прежде чем угодить вкусу. Вы, Ваше Величество, — она перевела внимательный, но мягкий взгляд на Эллаиру, в котором промелькнула симпатия, — часто позволяете себе такую паузу, чтобы просто оценить форму и цвет, не думая о смысле? Королева Эллаира, сидящая с вызовом в уверенной осанке, слегка склонила голову. Её разноцветные глаза, казалось, пронзили тонкую чашку. — Ваше Императорское Величество, — её ответ прозвучал с ноткой дерзкой иронии, а уголок губ слегка приподнялся. — Я позволяю себе ту вольность, которую мне диктует погода. Наши земли живут бурей. Выжить в хаосе — вот наше наслаждение. Скажите, какой аспект этих сладостей удивил вас больше всего, Принц Берт? Принц Берт, чья европейская фигура выделялась среди восточных нарядов, подался вперед, привлекая внимание. Он чуть склонил голову в сторону Сино-Одори, внимательно изучая тонкость ее жестов, а его губы изогнулись в лукавой, почти неуловимой улыбке. — Ваше Величество, я всегда ценил прямоту, — произнес он низким, бархатистым голосом, положив руку на спинку своего стула. — Но здесь... я открываю, что в деликатности есть своя, особая сила. Госпожа Сино-Одори, в ваших землях искусство скрытых смыслов доведено до совершенства. Находите ли вы покой в таком сдержанном великолепии? Сино-Одори замерла, заметив этот пристальный взгляд. Она улыбнулась только уголками губ, её жест с чашкой оставался безупречен, но её глаза не отрывались от горы вагаси, словно она вела с ними безмолвную битву. — Ваше Высочество, мы не ищем покой, — её голос был тихим, как шелест шелка. — Мы ищем истину. Истина в том, что самое глубокое чувство часто не требует громких слов. Как эта тонкая рисовая вафля. Внешне простая, но содержит сложную сладость. Я бы сказала, не кажется ли вам, что самые важные союзы похожи на эту сладость — требуют времени и терпения? Уайатт, до этого молчаливый и напряженный, словно натянутая тетива, оживился. Его взгляд был прикован к Мэри, которая не отводила от него своих серых глаз. Он медленно кивнул, привлеченный яркой улыбкой советницы. — Ваше Императорское Величество, позвольте вмешаться, — его голос был неожиданно охрипшим, словно он давно не говорил. Он потер подбородок в нерешительности. — Меня, например, поразила эта Монака. На нашем южном континенте, где нет недостатка в солнце, еда всегда кричит о своей яркости. А здесь — элегантная, едва уловимая сладость. Мэри, чей наряд был самым ярким среди присутствующих, тепло, но оценивающе засмеялась, глядя прямо на Уайатта. — О, это вагаси! У нас, в Центральном Королевстве, мы ценим ремесло. Мы говорим: "Истинная сладость не в меду, а в мастерстве". Сэр Уайатт, вы, должно быть, привыкли к пряностям и избытку вкусов? — Она очень быстро подмигнула, едва заметно, словно проверяя его реакцию, а её глаза горели вызовом. — Мне кажется, вам должно быть скучно в нашей северной, более сдержанной культуре. Уайатт подавил внутреннее содрогание, вызванное этим быстрым, интимным жестом. — Леди Мэри, — он слегка выпрямил плечи, принимая вызов, его голос стал тверже. — я предпочитаю называть это новым опытом. И, признаться, этот сдержанный, но глубокий вкус — новое и очень приятное открытие. Он интригует. Как и ваше умение находить философию даже в пасте из бобов. Принц Берт невольно нахмурился, заметив, как внимание Уайатта полностью поглощено советницей. Он быстро перевел взгляд на Сино-Одори, чтобы вернуть её внимание. Принц Берт: Госпожа Сино-Одори, вы, кажется, не притронулись к угощению, — в его голосе прозвучало лёгкое, но настойчивое недоумение. Он посмотрел на вагаси, потом на неё, считывая явный внутренний конфликт. — Неужели ничто не сравнится с кулинарным искусством вашего дома? Могу я спросить, как вы переносите непривычную пищу? Не опасаетесь ли, что что-то может нарушить ваш внутренний баланс? Сино-Одори едва заметно облизнула губы, прежде чем ответить, и её улыбка стала чуть более напряженной. — Ваше Высочество, мой внутренний баланс не может нарушить никакая сладость, хотя порой я и не отказываю себе в удовольствиях. Но вы правы, мне не так просто решиться на то, что не знакомо. Я должна быть уверена в своем выборе. Я предпочитаю, чтобы мои спутники, как и моя еда, были проверены временем и... имели благородное происхождение. Императрица Мэй наконец, искренне улыбнулась, подняв свою чашку с изяществом, глядя на всех: Замечательные слова, Госпожа Сино-Одори. Пусть наше знакомство, как этот чай, будет ароматным, бодрящим, и оставит после себя самое приятное послевкусие. За долгие и истинные союзы! Лукаво улыбнувшись, Берт склонил голову набок и взглянул на Мэй. Он не заметил, что на него безотрывно глядела пара внимательных черных глаз. Сино-Одори еще не встречала настолько необычных мужчин и ее это будоражило. Хотелось находиться рядом, говорить с ним. Однако она не знала, как это сделать. Сквозь задумчивость прорвалось удивление: ну надо же, еще год назад она не постеснялась бы вмешаться в беседу! Неужели и она так изменилась во дворце?! Ёкай посмотрела на собственные руки. Она ведь сбегала в лес, чтобы не забыть, кто она такая. И тем не менее дворцовая жизнь поглотила ее и Мэй, запечатала их истинные сущности. — Мое королевство дышит природой, — голос Берта стал чуть громче, вернув ее к реальности. — Но у вас тут гораздо тише. Он огляделся с легкой скукой. — В тишине лучше всего думать, — возразила Мэй. — Знаете, я бы предложила вам прогуляться... Сино-Одори с радостью покажет сад. Они идут по узкой каменной дорожке, ведущей в глубину японского сада. Здесь нет роскоши европейских парков, но каждый камень и каждый бонсай имеют свой строгий, выверенный смысл.Голос принца Берта стал тише, теряя часть официальной громкости: Я благодарен Вашему Императорскому Величеству за этот момент. В моем родном дворе даже самые частные беседы ведутся в окружении дюжины ушей. Здесь же... кажется, даже природа благоволит тишине. Он глубоко вдохнул, закрыв глаза, и его плечи слегка расслабились, словно с него сняли тяжелый плащ.Она медленно отнимает руку, чтобы поправить ниспадающий рукав кимоно, сохраняя дистанцию, но не отстраняясь: - Тишина — это величайшая роскошь, Ваше Высочество. Она позволяет услышать собственные мысли, что в политике бывает важнее, чем слушать чужие. - Она посмотрела на него с тенью вызова в глазах, слегка прищурившись.- Вы часто избегаете шума своего двора? Он останавливается у небольшого пруда, где плавают карпы кои. Его взгляд неотрывно прикован к Сино-Одори: - Я избегаю всего, что неинтересно. - Он усмехнулся, явно намекая на скуку.- А знаете, что меня удивляет в вашем дворе, Госпожа Сино-Одори? Её лицо остается спокойным, но в глазах появляется ожидание, как у хищника, ждущего прыжка, а пальцы едва заметно подергиваются. - Что же, Ваше Высочество? - Ваш двор славится своей сдержанностью. У вас даже красота должна быть строгой и подчиняться правилам. В то время как мой народ ценит страсть, открытость, риск. И я вижу... - Он делает шаг ближе, наклоняясь так, что его голос звучит почти как шепот, интимный и дразнящий: ...что под этим безупречным спокойствием скрывается очень сильный огонь. Он сделал акцент на слове "огонь", его глаза искали ответа, а его губы изогнулись в дразнящей полуулыбке. Или я ошибаюсь, и вы — это всего лишь лед? Она смотрит на карпов кои, медленно покачивая головой: - Вода может быть льдом, Ваше Высочество, если её заморозить. Но она может быть и кипящей лавой, если её нагреть. А иногда она — просто отражение. Она перевела на него взгляд, который был острым и пронзительным, как ледяная игла, но с примесью жгучего любопытства. - Вы рисковый человек, Принц Берт. Вы задаете вопросы, которые... не принято задавать дипломатам. - Её губы изогнулись в тонкой, критической линии.- Почему вы так торопитесь понять то, что должно быть познано со временем? -Потому что в политике времени не существует. Существует лишь сейчас.- Он говорил с железной уверенностью, его голос стал твёрже и напористее. - И я хочу знать: этот огонь, который я угадываю в вас, — он сжигает врагов или согревает союзников? Берт не ждал ответа; он изучал ее реакцию, его взгляд скользил по ее лицу, словно ища трещину в безупречной фарфоровой маске. Он знал, что в Нойре любая спешка — признак дурного тона, но он использовал этот "западный напор" как оружие. Он хотел выбить ее из равновесия, чтобы увидеть подлинную реакцию. Он сделал паузу, достаточную для того, чтобы тишина сада стала почти невыносимой, прежде чем продолжить.Она слегка улыбается, и эта улыбка — обещание и одновременно загадка, которую она не собиралась раскрывать, и в её глазах мелькнуло торжество от его нетерпения. Голос Сино-Одори звучал мягко, но уверенно: Он согревает тех, кто готов уважать силу. А если говорить о скорости, то я признаю, что вы — интересная буря на моем горизонте. Вы так не похожи на наших мужчин: они веками учатся быть незаметными, а вы... Она обводит его взглядом с головы до ног, с намеком на оценку, словно хищник осматривает добычу. ...вы требуете внимания. Она подняла бровь, наклонив голову, и в её голосе зазвучал чистый, нескрываемый интерес. Это дерзость или уверенность?Он усмехается, слегка облегченно, его глаза загораются, когда он понимает, что она приняла игру, и его поза стала более расслабленной. Голос Берта вернулся к прежнему, бархатному тону: Это честность, Госпожа Сино-Одори. Я не умею ходить вокруг да около, когда вижу то, что меня искренне увлекает. И если мы собираемся заключить союз, я предпочитаю знать, с кем я имею дело. Он протягивает руку над водой, показывая на рыбу: Карп кои. Он живет в воде, но ему необходимо течение, чтобы не застояться. Вы — такое же течение в этом формальном саду. Он говорил это с явным восхищением, слегка подавшись вперёд, чтобы быть ближе.Она не касается его руки, но ее взгляд остается на нем, становясь более пристальным: - Вы называете течением эту гладь, Ваше Высочество? - Она мягко указывает на пруд с карпами: Эта вода здесь спокойна, потому что ей позволено быть спокойной. Она подчинена воле садовника, который оберегает её от внешнего мира. Но истинное течение... Она поднимает взгляд, смотря через верхушки деревьев, словно видит нечто далеко за стенами Императорского сада...- Истинное течение — это поток горной реки. Он не спрашивает разрешения, чтобы нестись с водопада, не ищет согласия, чтобы размывать берега. Он дикий и опасный. И, что самое важное, он неприрученный. - Её голос стал глубже, почти угрожающе, и она сделала шаг назад, восстанавливая дистанцию.- Я полагаю, что даже в самых прекрасных, ухоженных садах всегда должна быть маленькая, нетронутая часть, напоминающая о том, какова настоящая сила неограниченной свободы. Он слушает с возрастающим интересом, улавливая скрытый смысл. Его улыбка становится хищной: Голос принца Берта вновь стал тише, почти гипнотическим: - Вы говорите о горной реке, а смотрите на меня. Вы сравниваете себя с силой, которую нельзя ограничить?- Он делает ещё один шаг, теперь сокращая почти всё расстояние между ними. Его голос — низкий и убедительный: Что ж, Госпожа Сино-Одори. Я признаю, что меня всегда привлекало то, что опасно, и то, что нельзя удержать в руках.